Но тихого и бешеного моря
Уж я любила грустный шум, —
Он навевал в часы глухого горя
Напевы безотчётных дум.
И блеск волны, и свежая прохлада
Во мне всегда тоской звучат…
Я поняла, что ничего не надо,
Что стон волны — моя душа..
23/ IX, 1923
«Подняла ленивые глаза…»
Подняла ленивые глаза,
Посмотрела пристально и вяло,
Провела рукой по волосам
И в ответ ни слова не сказала.
И молчанье было без конца,
Хоть в душе давно слова звучали,
И улыбка бледного лица
Не сказала о моей печали.
Это было в тот последний час,
О котором долго буду помнить,
И возникнет в памяти не раз
Тёмный силуэт каменоломни.
Мир казался грозен и жесток
От бесславной и бескрылой муки.
Я старалась спрятать под платок
Странно-холодеющие руки.
28/ IX, 1923
«В ночь, когда кишат дороги жабами…»
В ночь, когда кишат дороги жабами
И на камни выползают гады, —
В эти ночи раздавались жалобы,
Слышалось бессильное: «Не надо!»
И пока в дупле хохочут филины
И смеются робкие шакалы, —
Жизни медленной и обессиленной
Песня недопетая звучала.
И когда поля трещат цикадами
И бесшумен взлёт летучей мыши, —
Я опять промолвила: «Не надо мне,
Всё равно не вижу и не слышу».
28/ IX, 1923
«Мне третью ночь одно и то же снится…»
Мне третью ночь одно и то же снится:
Какой-то сад в безлюдной тишине,
Где два крыла огромной чёрной птицы
Сметают пыль с безжизненных камней.
И что-то страшное, гнетущее, больное,
Как смутный бред измученной души,
И чьё-то имя, холодно-чужое,
И странно-близкое во всём звучит
И первой муки медленная сила,
И радостная боль немой тоски,
Как будто смерти нежной и красивой
Прикосновенье женственной руки.
30/ IX, 1923
«Я скажу тебе совсем немного…»
Я скажу тебе совсем немного
Запылённых и обычных фраз…
От туманной, вьющейся дороги
Не могу поднять усталых: глаз.
А вокруг — неясная тревога,
Будто бьёт последний, жуткий час.
Я хочу. Боюсь назвать желанье.
Я хочу. Пусть всё — самообман.
Жизнь моя мне будет ожиданьем
И тоской едва заметных ран.
И тебе я в сказке без названья
Расскажу, как холоден туман.
Если ты напевы грустной песни
Очерствелою душой поймёшь —
Ты поймёшь, что эта грусть прелестней,
Чем тебя пленяющая ложь.
И о том, что только мысль чудесна,
Ты тогда узнаешь и поймёшь.
Я тебе скажу совсем немного,
Что пустая радость не для нас,
Что обманет долгожданный час,
Что и жизнь окончится до срока,
Что теперь на белую дорогу
Поднимать не надо грустных глаз.
4/ X, 1923
Над морем («Чуть слышный горький запах моря…»)
Чуть слышный горький запах моря,
Солёный ветер щёки жжёт,
На дымно-голубом просторе
Дымится серый пароход.
Тяжёлый, шумный гул прибоя,
Блужданье чаек над волной,
И небо ярко-голубое
Над дымчатою бирюзой.
Какой-то сон несётся мимо
И возвращается назад,
И красотой неуяснимой
Слепит горящие глаза.
6/ X, 1923
«Новый месяц тонкою подковою…»
Новый месяц тонкою подковою
Встал над синей дымкой гор,
Там, где небо розово-лиловое
Вышивало красками узор.
А над морем небо блещет золотом,
Сказкой новою манит,
И вчера вошедшего дредноута
Блещут яркие огни.
И над чёрной, спящею долиною
Временами искрится костёр,
И темны во мраке, еле видные,
Очертанья дальних гор.