Уже замолкли, отзвучали
За дверью тихие шаги.
Как тень, легли у глаз печальных
Большие, тёмные круги.
Виновных нет, я знаю, верю,
И нет друзей, и нет врагов.
А сердце ждёт ещё за дверью
Глухих замедленных шагов.
10/ I, 1924
«Слишком тёмен опущенный взгляд…»
Слишком тёмен опущенный взгляд,
Слишком бледен нахмуренный лоб.
Дождевые потоки стучат
Монотонно в глухое стекло.
Взгляд скользит над печатью страниц,
Над загадочным глянцем стекла.
Шевелится холодная мгла
За неровным размахом ресниц.
Эти стены — смешны и темны,
Эти стёкла, как взгляд мертвеца,
Не похожи на нежность весны
Эти злые гримасы лица.
Этой странно-холодной руки
Неуверенный, дрогнувший жест…
А в душе только холод тоски,
Только чёрный, бессмысленный крест.
Голос слишком тревожен и тих,
Слишком ломаны линии губ.
Только ропот желаний глухих
Как святыню в душе берегу.
И зрачки, устремлённые вниз,
Отражают вечерний туман.
А дрожащие пальцы впились
В золотой медальон-талисман.
11/ I, 1924
«Я в розы майские не верю…»
Больные верят в розы майские
И нежны сказки нищеты…
Н.Гумилёв
Я в розы майские не верю,
Не верю в тёплый луч весны.
Я знаю, что глухие сны
Меня зовут за тёмной дверью.
В моей тоске и нищете
Так много роковых загадок.
Мой день в беззвучной пустоте
Жесток, нерадостен и гадок.
Созвучья рифм, сплетенья строк
Так беспощадны, злы и грубы,
Кому-то медленный упрёк
Бросают сдавленные губы.
И жуткий блеск в зрачках бездонных
Твердит, что солнца больше нет.
Вся жизнь — беззвучный силуэт,
В оконном глянце отражённый.
11/ I, 1924
«Настежь дверь открыта…»
Настежь дверь открыта,
Согнута рука.
На столе забыта
Пачка табака.
Солнечны и тонки
Вихри облаков.
Так задорно-звонки
Крики петухов.
Ярко, как весною,
Блещут небеса.
Звонко за стеною
Слышны голоса.
Луч скользит по краю
Стен и потолка.
Пальцы загибают
Край воротника.
И сильней тревога,
И нежней печаль.
Белая дорога
Ускользает в даль.
13/ I, 1924
«Лежат прозрачные, лунные пятна…»
Лежат прозрачные, лунные пятна
На тёмном холодном полу.
Таинственный шорох, глухой и невнятный,
Прорезал сонную мглу.
Открыла бессильной рукой занавеску,
И сделалось как-то грустней.
Дрожали таинственные арабески
На белой дощатой стене.
Я сжала до боли холодные руки,
Небрежно раскрыла тетрадь,
Хотелось исчезнуть в вечерние звуки
И долго беззвучно рыдать.
Казалось, сегодня исчезну, умру я —
Но день догорает, и вот —
Опять я одна, дожидаясь, тоскуя,
И медленный вечер плывёт
13/ I, 1924
Новый Год («Сначала молчали в пустом бараке…»)
Сначала молчали в пустом бараке.
Горели лампады у царских врат.
Пламя свечей разливалось во мраке…
Сжаты губы. Недвижен взгляд.
А вечер был — синий, лунный вечер.
Звёздные тайны приникли к земле.
Пред аналоем трепетали свечи
И отражались в чёрном стекле.
Потом, у ёлки, грустной и бедной,
В грубых стаканах колыхалось вино.
Лунный свет, прозрачный и бледный,
Лежал на дороге, за тёмным, окном.