Мигали свечки в сосновой хвое.
Написала в Россию три письма.
Что-то вспомнилось… дорогое,
Что скрыла туманом ночная тьма.
Горели свечки. Слова звучали.
Примус шипел. Кипятился чай.
Было больно думать о будущем, дальнем,
Последнему месяцу прошептать: прощай!
А после в широкой, холодной постели,
Под грудой свернутых одеял,
Мне казалось, что звёзды на стене синели,
Что месяц сквозь раскрытые ставни сверкал.
Кусала пальцы, тупо и рьяно,
Хотелось думать про лунный обман.
За окном раздавались возгласы пьяных,
И крики, и хохот ускользали в туман.
14/ I, 1924
«И голос тих, и голос глух…»
И голос тих, и голос глух.
Слова рассеянны и редки.
Неясный шорох режет слух.
Шуршание засохшей ветки.
Скользящий взгляд уныл и тих…
Когда ж настанет вечер синий,
Возникнет разноцветный стих
И сочетанья пёстрых: линий.
И голос медленной тоски,
И бледных ирисов в стакане
Узорчатые лепестки,
И плеч неровное дрожанье —
Всё брошу я в звенящий стих,
В сплетенья рифм, залитых ядом,
И бьенье сердца свяжет их,
Уже звучащие набатом.
Бесцветная, пустая мгла,
Давно знакомые предметы,
За глянцем тёмного стекла
Мелькающие силуэты —
Всё будет петь, всё будет жить…
Когда же зацветут страницы —
Я молча опущу ресницы
И оборву сознанья нить…
16/ I, 1924
«Как я узнаю, что будет солнце…»
Как я узнаю, что будет солнце,
Что будет солнце в оконном глянце?
Как я узнаю, что день вернётся,
Что загорится запад румянцем?
Глухие тени чертят зигзаги.
Сухие листья шуршат невнятно,
И, как обрезки белой бумаги,
Ясны и ярки лунные пятна.
В душе так просто и так тревожно,
Зрачки недвижны и губы сжаты,
А всё, что близко, что так возможно,
Уж загорелось лучом заката.
Лучом прощальным, лёгким и гибким
Уж загорелись грязные стёкла,
Уж искривились губы улыбкой,
Улыбкой нежной, грустной и блёклой.
Как я поверю, что день вернётся,
Что тень растает в узорном танце?
Как я поверю, что будет солнце,
Что будет солнце в оконном глянце?
18/ I, 1924
«С катехизисом Филарета…»
С катехизисом Филарета
У стола в четырёх стенах
Я слежу на бликах окна
Отражённые силуэты.
Отражает меня стекло,
Опьяняет запах нарциссов,
И готовлю я злобный вызов,
Повторяя сплетенье слов
О прекрасном, далёком рае,
О прохладных райских садах…
Только сердце моё скучает
И трепещет, как никогда.
И тоскует, не о небесном,
А, прикованное к земле,
Всё стучит о простом, телесном,
Утонувшем в вечерней мгле.
Трепеща, уплывают миги.
Хорошо следить и молчать.
И пестреет в глазах печать
На зелёной обложке книги.
24/ I, 1924
«За дверью — отдалённые шаги…»
За дверью — отдалённые шаги,
Стук экипажа долетел невнятно.
Уже скользили солнечные пятна
И расплывались тёмные круги.
Горел закат кровавой багряницей,
Дрожал на стёклах грязного окна.
Печальна, безответна и грустна
Передо мной раскрытая страница.
А я смотрю на белые цветы,
На купол неба ярко-голубого.
Я не могу найти такое слово,
Чтоб передать безумие мечты.
26/ I, 1924
«Последний луч скользнул по красной крыше…»
Последний луч скользнул по красной крыше
И потонул в сосновой хвое.
И сразу сделалось темней и тише,
И потускнело небо голубое.