Боялась я, что эта ночь разгонит
И жесты, и слова.
Покорно на холодные ладони
Упала голова.
Закрыв лицо, я что-то повторяла,
Не плача ни о чём.
А ночь зловещей дрожью целовала
Холодное плечо!
9/ II, 1924
«Я поверила в нежную сказку…»
Я поверила в нежную сказку,
Что, смеясь, рассказала весна.
Я сняла равнодушную маску
И теперь я одна и сильна.
Не боюсь я ни зла, ни ошибки,
И закатная даль не страшна,
Как же быть, если этой улыбке,
Трепеща, улыбнулась весна?
Что понять, когда сумрак струится
И под утро светлеет стена?
Теплым солнцем легла на страницы
Начинающаяся весна.
9/ II, 1924
Дон-Жуан («Бледных рук заломленные кисти…»)
Бледных рук заломленные кисти,
Страстью искажённое лицо.
Набросала шелестящих листьев
Осень на широкое крыльцо.
И дрожали гаснущие взоры
В глубине сверкающих зеркал.
На окне, сквозь спущенные шторы
Луч заката догорал.
На лице тоскующем и странном
Только страсть, разбитая концом.
У окна склонилась Донна-Анна,
Донна-Анна спрятала лицо.
А над ней едва дрожащий мускул
И расширенная прорезь глаз.
От заката жалобно и тускло
Штора тёмная зажглась.
Он дышал порывисто и грубо
И до боли в пальцах пальцы сжал.
И сверкали сдавленные губы
В глубине тоскующих зеркал.
У окна безумной дрожью сжата,
Слышит ядовитый звук речей:
«Этот луч — не твоего ль заката
Блещет на опущенном плече?»
И склонились, жили и дрожали
Искривлённые его черты.
За окошком вечерели дали,
Ветер с веток обрывал листы.
И холёные ломая пальцы,
Он о счастье думал, чуть дыша…
У него, у гордого скитальца,
Разве может быть ещё душа?
На лице — задор любви и воли…
Только взгляд о чём-то тосковал,
Перекошенный нездешней болью
В глубине темнеющих зеркал.
10/ II, 1924
Донна-Анна («Над ней склонилась тишина…»)
Над ней склонилась тишина,
А над постелью — пышный полог.
Упал на переплёт окна
Луны сверкающий осколок.
И пятна бились на полу,
В окно проникшие украдкой.
Дрожала в сумрачном углу,
Таясь, зелёная лампадка.
Ах, жизнь страшна, и ночь страшна,
Безумны роковые встречи.
Нежны у тёмного окна
Её опущенные плечи.
В бездонной глубине зрачков
Тоска о скрывшемся, о дальнем.
Холодный яд небрежных слов
Ещё звучит в просторной спальне.
Ползёт по сердцу холодок,
И губы бросили проклятье.
А там, в углу, перед распятьем
Дрожит зелёный огонёк.
На завтра — холод новых встреч
И жадный взгляд в зеркальной глади.
Легли на нежный мрамор плеч
Волос распущенные пряди.
В неверном свете фонаря
В саду захлопнулась калитка,
А завтра — новая заря,
Чтоб снова начиналась пытка.
Чтоб снова ждать, закрыв лицо,
В платок закутываясь серый,
Смотреть на белое крыльцо
И слушать шорохи портьеры.
Цветы склоняются, шурша,
Ночь внемлет шороху и стуку…
О, разве вынесет душа
Такую дьявольскую муку?
10/ II, 1924
Заповеди
I. «Не бойся жить. Смотри в глаза беде…»
Не бойся жить. Смотри в глаза беде.
Молвы не устрашайся двуязычной.
Сорви повязку с глаз. Хватай везде
Лишь холод правды грубой и циничной.
Пей кубок весь до дна. Не строй мечты.
Не бойся тьмы, позора и падений.
Иди смелей. И жизнь полюбишь ты,
Всё заменив тревогой впечатлений.