Как же хорошо снова помнить своё имя!..
И тогда струйка воды сделала своё дело – пробила стену, и оставшиеся воспоминания хлынули бурным потоком. Правда открылась как есть, без прикрас, и она оказалась страшной…
…В тот самый жаркий летний день он играл в прихожей, пока мяч не улетел в раскрытую настежь дверь – во двор. Выскочил на нагретые солнцем ступеньки и сразу же охнул, когда пятки нестерпимо обожгло. Мяч лежал недалеко, в траве, и Нок добежал до него на цыпочках. Но в руки не взял – заметил маленькую птичку с забавным раздвоенным хвостиком, которая сидела на кусте шиповника и, кажется, внимательно за ним наблюдала. Необычно.
Позабыв про мяч, Нок протянул к птичке руку, но только вспугнул её. Птичка перелетела на соседний куст и снова взглянула в его сторону – пойдёт следом или нет? Нок пошёл. Теперь-то он понимал, что она делала это специально, но в тот момент думал о другом: жалел, что в карманах не было ни зёрнышка, чтобы подманить её поближе.
Вот так он и оказался у воды. А когда птичка исчезла, вместо неё появился страшный дед, который ловко утащил его за собой на дно, не успел Нок даже толком испугаться…
«Я утопленник, - понял Нок и горько заплакал; отражение в зеркале мигнуло и пропало. – В тот день я утонул, а потом вновь очнулся, но не около дома, а по другую сторону – в страшном лесу, из которого нет выхода».
Вот почему он не помнил ничего о себе и о доме; вот почему только найдя маму, он должен снова покинуть её, теперь уже навсегда.
Когда Нок немного успокоился, он всё-таки решился и переступил лунный луч, чтобы в последний раз прикоснуться к маме. Он поцеловал её в тёплый лоб и улыбнулся, глядя, как морщинка исчезает, а мамино лицо приобретает спокойный, умиротворённый вид. Он долго смотрел на неё, чтобы запомнить каждую чёрточку, а потом снова ушёл.
20. На распутье
Дедушка Шикша ждал на том же месте, и Нок, как бы ни было на душе пусто и тоскливо, этому только обрадовался.
- Что будет теперь с мамой? - спросил он, боясь оглядываться назад.
- Она уедет отсюда на очень долгое время, - всегда суровый дедушка Шикша ответил непривычно ласково. – Всё это время ты удерживал её в этом доме. Она не могла оставить его, пока вы не попрощаетесь.
В глазах снова защипало, и Нок не смог сдержать всхлип.
- Но с ней всё теперь будет хорошо?
- Не волнуйся, малыш. - Дедушка Шикша мягко коснулся клювом его плеча. – Она всегда будет твоей мамой.
- Но куда же мне идти? У меня больше нет дома.
- Хочешь, живи со мной, на мельнице. Будем чаи вечерами пить, да с малиной, с клюквой. А водяниковых внучек не бойся. Хоть и баловницы они, а девки ласковые. Станешь братом им, заботиться будут: и тоску, когда нужно, разгонят, и приголубят, и колыбельную споют. Хорошо заживём.
Нок задумался. Он с лёгкостью представил, как заходящее солнце золотит мельничье колесо и падает, рассыпаясь на кусочки, в воду. А водяницы расчёсывают длинные прекрасные волосы и без слов напевают мелодии, от которых замирает сердце. Так спокойно на водяниковой мельнице, так уютно. Можно сидеть на крылечке, пока в небе не загорятся звёзды, долго говорить по душам, а потом спать, зарывшись с головой в душистое сено. До самого скончания времён.
Не хватает только мягкого сияния золотых огоньков. Да компании весёлого Гуша.
- Спасибо, дедушка, - сказал Нок. – Но, кажется, я только что понял, где меня очень-очень ждут. Это тут, совсем рядом.
Ворон усмехнулся, будто и не ждал другого ответа:
- Так тому и быть. - Он расправил крылья, приготовившись взлететь. – Прощаться не будем, потому что ещё не раз свидимся. В гости прилечу, буду приглядывать за тобой. Но за Черту всё-таки без лишней надобности не ходи. Болотник – дед злопамятный, как выйдет из трясины, долго ещё будет зуб точить на тебя.
- Обещаю, - улыбнулся Нок и снова вошёл в воду, на этот раз зная, что его за ней ждёт.
21. Снова дома
Время было позднее – далеко за полночь, однако квакуши не спали. Они толпились от мала до велика вокруг концертной площадки, но не для того, чтобы распевать песни. Нок прислушался к разговорам и очень удивился: квакуши держали совет.
Папаш Тугобрюх выступал со своей кочки важно, со всей серьёзностью, а вокруг то и дело поднимался беспокойный гомон: