Там, снаружи, я назвала его по имени, сама не знаю толком почему. Вероятно, мне просто хотелось услышать, как это прозвучит. Но теперь я знаю правду. Он — не Малыш Роуза, возможно даже и не был им никогда. Он просто обычный парень, Риз Мерфи. Вот так вот просто и так сложно одновременно.
Как он и предсказывал, мне снятся кошмары. В основном — про Паркера, который не умирает, а ползет за мной через комнату, цепляясь рукой за мою юбку, и кровь заливает ему глаза.
Я просыпаюсь в третий раз, вся в поту, тяжело дыша. Риз на полу не шевелится. Я вылезаю из кровати и иду на кухню, где сидит Кэти и читает книгу при мягком свете очага. Она, наверно, добавила дров, потому что в нем уже не угольки, а языки пламени.
— Не спится? — спрашивает она, но, очевидно, прекрасно знает, что выгнало меня из постели. Мне кажется, ей знакомы кошмары, преследующие тех, кто творит кровавые дела.
Я киваю.
— Мне тоже. — Она кивает на живот. — Решила, что могу немного развлечься, раз мелкий вредитель не дает мне спать.
— Что ты читаешь?
— Мою любимую, — она поднимает книгу, и тисненное серебром название «Маленькие женщины» поблескивает в свете пламени. — Кажется, я ее уже сто раз перечитывала. Хочешь? — она протягивает ее мне.
— Нет, не хочу.
— Есть и другие, — она указывает на полку позади меня. Я оборачиваюсь и вижу множество книг, которые раньше стояли в Прескотте. — Их привез Джесси, — поясняет она.
Я провожу пальцем по корешкам, выбирая, что бы почитать.
— Твой папа ведь помогал со строительством поезда? — спрашивает Кэти.
— Да, он немало вложил в это.
— Тогда «Вокруг света за восемьдесят дней», там есть про поезда и не только.
Я снимаю книгу с полки и сажусь читать рядом с ней. Главный герой, господин Филеас Фогг, кажется мне эксцентричным до невозможности, но его приключения занимательны, а энтузиазм вызывает симпатию, и вот я уже листаю страницы, словно зачарованная. Вдруг Кэти выводит меня из этого транса.
— Шарлотта! Ох, Шарлотта, пощупай! — она хватает мою руку и прижимает к животу. Жизнь внутри нее перекатывается под моей ладонью и вдруг толкается то ли рукой, то ли ногой. Кэти широко улыбается, и отблески огня отражаются на ее зубах.
Я убираю руку.
— Что будет, если Ризу не удастся встретиться с бандой, Кэти? Вы здесь вечно будете прятаться? Разве ты не хочешь вернуться к нормальной жизни?
— Не будет никакой нормальной жизни, по крайней мере у меня. Она закончилась, когда погиб мой отец. Я не уверена, что она была нормальной, даже когда он был жив, потому что мы все время прятались.
— От кого, от банды?
Она сжимает губы, вздыхая через нос.
— Все мы от чего-то бежим, — говорит она, наконец. — Даже ты. Ты ведь убегаешь?
— Похоже.
— Правильно. Так что можно всю жизнь трястись от страха, а можно постараться радоваться жизни. Я за второе. Иначе не успеешь оглянуться, как ты — старая развалина, на пороге смерти сожалеющая, что провела свои годы в страхе и тревоге. — Она откладывает книгу. — Что тебе действительно хочется делать, Шарлотта? Начни прямо сейчас. Не жди, пока все это, — она обводит рукой комнату, — пройдет, потому что сам Господь не даст тебе никаких гарантий.
Она уходит в свою спальню, прежде чем я вновь завожу речь о наемном головорезе, необходимом, чтобы приструнить злобного негодяя дядю Джеральда. Но мне нужно залечь на дно, затаиться. Я не сумею помочь маме, спасти ее и себя, если меня поймают. Так что я принимаю совет Кэти в том смысле, что вспоминаю о своих репортерских амбициях. Приношу из спальни дневник и, чтобы хоть как-то отвлечься, пишу при свете огня. Пишу, словно я уже журналистка, которой мечтаю стать, пишу обо всем, что того заслуживает, — о пустых глазах Риза и снедающей его вине, о большом животе Кэти и перестрелке Джесси с Уэйланом Роузом, о жадности и вымогательстве дяди Джеральда и его махинациях с бухгалтерией. Обо всем, даже о погоде: о морозных утрах и сухих прохладных днях, о пейзажах, горных соснах и железнодорожных путях, пересекающих долину. Когда веки начинают слипаться, я неслышно пробираюсь в спальню. Мой мозг так занят поиском подходящих эпитетов для бесчисленного числа деталей, что события недавнего прошлого, мешавшие мне заснуть, растворяются во всем этом без следа.