Дженни провожала Мару долгим задумчивым взглядом. Возможно, им не суждено больше никогда свидеться. Ведь эта прекрасная ирландка не оставляет в Сан-Франциско ничего, кроме печальных воспоминаний и могилы брата.
Николя Шанталь сгреб с зеленого сукна свой выигрыш и вышел из казино на улицу, с наслаждением вдыхая полной грудью прохладную свежесть ветра, особенно приятную после долгих часов, проведенных в духоте и табачном дыму. Он шагал по тротуару, без труда расчищая путь среди толпы прохожих, которые предпочитали разойтись в стороны, нежели натолкнуться на его массивный торс или плечо. На его лице светилась довольная улыбка сильного, уверенного в себе мужчины.
На углу Николя задержался, чтобы купить свежие новоорлеанские газеты, доставленные накануне пароходом. Просматривая заголовки, он прямиком направился в ресторан на Дюпон-стрит, где договорился встретиться со Шведом и позавтракать. Его друг задерживался, и Николя погрузился в чтение газеты. Когда Швед появился, он уже почти расправился с ней. Присев за столик, Швед налил себе вина из бутылки и с интересом взглянул на Николя, который пребывал в глубокой задумчивости.
— Прочел что-то любопытное? Новоорлеанские новости? Только не рассказывай мне о том, что Миссисипи снова вышла из берегов! — весело заявил Швед.
— Я купил газету просто так, — ответил Николя. — А теперь получается, что я возвращаюсь в Новый Орлеан как можно скорее.
— Ты собираешься назад домой?! — воскликнул ошеломленный Швед. — Ты же поклялся никогда больше не переступать порога родительского дома! Что заставило тебя так неожиданно изменить свое решение?
— Я получил письмо от отца. Его переслала из Лондона Дениза, потому что моя семья понятия не имеет, в какой части земного шара меня искать. Впрочем, немудрено. Меня бросает по странам и континентам вот уже пятнадцать лет.
— Отец написал тебе? — недоверчиво переспросил Швед.
— Удивительно, да? — печально улыбнулся Николя.
— После того как он выгнал тебя из дому. Действительно, есть чему удивляться. Впрочем, время залечивает любые раны, — признал Швед, которому всегда было невдомек, как может отец ненавидеть собственного сына. Однако близкое общение с Николя убедило его в том, что креолы не похожи на других людей, им свойственно невероятное самомнение и щепетильность в вопросах чести, которая подчас доходит до абсурда. Они готовы биться насмерть по самому ничтожному поводу, и иметь такого человека, как Николя, в числе своих врагов Шведу не хотелось бы.
— Время здесь ни при чем, — возразил Николя, доставая из кармана конверт. — Дело в том, что правда выплыла наружу. Только это дало отцу возможность написать мне. Честь и долг не позволили ему обвинять меня несправедливо. Так что ему пришлось переступить через самого себя и написать, — заключил он, протягивая другу письмо.
— Ты хочешь сказать, что он тебе поверил? — Швед отставил бокал с вином.
— Да, — коротко подтвердил Николя и нахмурился. Швед принялся читать, и за ровными строчками письма возник живой образ почтенного, удрученного допущенной по отношению к сыну несправедливостью старика.
«II сентября 1850 года.
Дорогой мой сын Николя, я был жесток и несправедлив к тебе. Недавно открылась ужасная правда о трагической гибели Франсуа. Я пишу это письмо с чувством боли и радости, поскольку понимаю теперь, что только безутешное горе побудило меня, выжившего из ума старика, отторгнуть и изгнать из сердца тебя, любимого сына. Я прошу о прощении, Николя. Я хочу, чтобы ты вернулся домой и вступил в законные права наследства. Как только ты вернешься, я перепишу завещание. Если мне не суждено будет дождаться твоего приезда, я изложу свою волю в дневнике. Это поможет тебе добиться справедливости. Прости меня и приезжай скорее. Я очень без тебя соскучился.