— Не беспокойтесь, — постаралась утешить ее Mapa. — Я уверена, что Николя не станет причинять вам неприятности.
— Хорошо еще, что мы с Жан-Клодом не вернемся сюда после свадьбы, а начнем нашу совместную жизнь в Белль-Соле. Я не хотела бы, чтобы кто-либо из моих новых родственников познакомился с Николя. Через несколько недель я уезжаю в Белль-Соле и пробуду там до свадьбы. А Николя, наверное, уже уедет к этому времени… — задумчиво заключила Николь и тут же перевела разговор на другую тему, лишив Мару возможности поинтересоваться, почему отъезд Николя должен зависеть от ее матримониальных прожектов. — Так что же сейчас носят в Европе, мадемуазель? Моя лучшая подруга Леонора недавно вернулась из Парижа и говорит, что там входит в моду укороченный шлейф. Из цветов мне больше всего идут глубокий розовый и бледно-желтый. Когда я выйду замуж, то непременно накуплю себе много дорогих платьев. Мне ужасно надоело постоянно ходить в белом! А вы знаете, что брюссельские кружева…
Mapa притворилась, что внимательно слушает Николь, и время от времени кивала, соглашаясь с мнением хозяйки, но мысли ее были заняты другим: она пыталась представить себе, что происходит в этот момент наверху между Николя и его мачехой.
— Почему ты вернулся? — слабым голосом спросила Селеста, придя в себя на мягких подушках собственной кровати. Ее тонкие, прозрачные пальцы теребили край пледа, которым ее заботливо укутал Николя. — Господи, как ты похож на Филипа! У меня такое чувство, будто я вижу перед собой привидение, — продолжала она, не дав Николя возможности ответить. — Когда Дамарис предложила мне выйти и посмотреть, кто приехал, я ожидала увидеть кого угодно, но только не тебя. И уж тем более не теперь! А когда я узнала тебя, то подумала: нет, этого не может быть! Те же глаза, та же улыбка! — Она перевела дух, поскольку говорить ей было трудно. — Я понимала, что Филип мертв, но в тот момент меня посетило ужасное сомнение. Почему? — Она умоляюще воздела руки к небу. — Почему ты вернулся? Как ты осмелился показаться в Новом Орлеане? После того как ты принес нашей семье столько горя, как у тебя хватило совести вернуться?
— Селеста, послушай, — мягко ответил Николя. — Я не вернулся бы, если бы отец не попросил меня об этом.
— Что?! — Она удивленно воззрилась на Николя. — Но это невозможно! После твоего отъезда он ни разу не упоминал при мне твоего имени. Он просто забыл о твоем существовании. Ты был для него мертв, как и Франсуа. Ты лжешь, Николя. Теперь, когда отца нет в живых, ты думаешь, что можешь заявиться сюда и стать хозяином Бомарэ? Так вот, у тебя нет на него никаких прав! Ты здесь никто! — заключила она яростно, и на лбу у нее выступила синяя прожилка.
Николя сунул руку в карман и вытащил на свет драгоценное письмо от отца, которое получил в Сан-Франциско.
— Вот, возьми. Оно не лжет. Если бы не это письмо, я не вернулся бы ни за что. Я поклялся никогда не переступать порога дома, откуда был изгнан собственным отцом. И только это письмо заставило меня нарушить клятву.
Селеста испуганно смотрела на конверт, словно он мог броситься на нее и ужалить. После минутного колебания она все же протянула к письму дрожащую руку. Николя молча наблюдал за тем, как она осторожно вытащила из конверта письмо и стала читать. Ее глаза торопливо бегали по строчкам, и нервная дрожь в ее руках усилилась.
— Боже, что это значит? — дрожащими губами прошептала Селеста.
— Это значит, что отец поверил в мою невиновность. Он узнал правду о гибели Франсуа. Он простил меня и хотел, чтобы я тоже простил его, — убежденно вымолвил Николя, пристально глядя на мачеху и наблюдая за ее реакцией.
Письмо выпало из ослабевших пальцев Селесты. Она прекрасно знала почерк мужа, и ни о каком подлоге не могло быть и речи. Кроме того, прямой и искренний взгляд Николя заставлял ее поверить в правдивость его слов.
— Но… но он никогда не говорил со мной об этом. Почему?
— Ты ведь была тяжело больна, не так ли?
Селеста уставилась в окно с отсутствующим видом и молча кивнула. Вдруг уголки ее губ скорбно опустились.
— Ты не представляешь себе, что для меня означало быть второй женой Филипа де Монтань-Шанталя! Я всегда вызывала жалость друзей незнакомых, которые знали, как безумно твой отец любил прекрасную Даниэлу. Когда она умерла, его сердце было разбито навеки. Поэтому он хотел, но не мог отдать мне его целиком. Я не выдерживала никакого сравнения со светлой памятью о твоей матери, — тяжело вздохнула Селеста. — А когда выяснилось, что я не могу родить ему наследника, он и вовсе разочаровался во мне. Я это знаю.