Я едва заметно ухмыляюсь. Привычка приказывать у него видимо в крови, дана при рождении. Не скажу, что завидую Эмиру. Я слишком много чего видел в его жизни, и рад, что мы с ним на разных чашах весов.
— Как будто ты не знаешь, что без стен у меня не бывает.
Эмир усмехается в ответ, но в его глазах что-то мелькает. Что-то, что не даёт мне покоя. Не то чтобы страх. Не злость. Скорее… осведомлённость. Как будто Эмир уже знает, о чём я думаю, о моем секрете. Как будто его не удивит ни одна моя реакция, ни одно слово, которое я скажу. Будто он держит на руках карту, которую я ещё даже не видел. Это раздражает.
Он медлит. Будто хочет что-то сказать, но не говорит. Ему бы в актеры стоило пойти, зрители были в восторге от такой драматичной паузы. В конце концов, лишь чуть щурится и бросает:
— Тогда увидимся.
Разворачивается и уходит. Я остаюсь в кабинете, смотрю ему в спину. На секунду мне кажется, что именно сейчас что-то сдвинулось. Как будто невидимая черта уже пройдена. Как будто этот вечер что-то изменит. Не в наших с ним отношениях, а вообще.
7 глава
Асхад
Перебираю пластинки, выбираю джазовую музыку, включаю виниловый проигрыватель. Настраиваю комфортную громкость — чтобы было приятно слышать и музыку, и собеседника. Тихие потрескивания винила заполняют комнату, первая мелодия мягко растекается в воздухе. Есть вещи, которые никогда не надоедают.
Слышу за спиной шаги, но не оборачиваюсь. Эмир подходит ближе. Я не вижу его, но ощущаю. Его энергетику невозможно не почувствовать, слишком она сильная, подавляющая и мечтами агрессивная. Чувствую взгляд — не просто наблюдательный, а изучающий, пристальный. Он всегда так делает. Фиксирует малейшие изменения — в осанке, в голосе, в выражении лица. Когда-то он мне сказал, что наблюдения потом помогают в принятии решения. От Эмира всегда ждут правильных поступков и правильных выводов. Он не имеет права ошибаться. Нигде. Ни в какой сфере.
Пауза затягивается. Джаз играет на фоне, но в этой тишине мы оба слышим больше, чем просто музыку. Мы научились считывать друг друга. Если бы в психологии существовало такое понятие, как мужские половинки в мужской дружбе, именно ими мы бы были.
— Не думал, что ты так расслабляешься, — наконец произносит он. Голос спокойный, но в нём есть что-то… выжидающее. Он будто прощупывает почву для чего-то. Нападения?
Я улыбаюсь краем губ. Отхожу от комода с проигрывателем в сторону, прихватив стакан с виски. Эмир иронично хмыкает, следя за каждым моим шагом. Можно подумать, что мы враги, ожидающие момента для удара.
— Не расслабляюсь, — отвечаю, откидываясь в кресле. — Создаю фон.
Эмир фыркает. Садится в кресло рядом, чуть разваливается в нём, будто за этот день изрядно вымотался. Медленно расстёгивает пару верхних пуговиц на белоснежной рубашке. Глубоко вздыхает. Выглядит усталым, но не просто физически. Этот день оставил на нём отпечаток. Может, даже не день — неделя, месяц… жизнь. В моём доме он всегда сбрасывает маску, которую носит весь день. Здесь он не играет роли, не разыгрывает холодную отстранённость, не выстраивает неприступные стены.
Привычный Эмир — тот, которого знает город — всегда держит удар. Всегда в тонусе, всегда готов поставить любого на место. Но здесь, в этом полутёмном кинозале, под звуки джаза, он просто сидит в кресле. Молчит. И я молчу. Эта тишина не давит. Она наша.
Он потирает переносицу, разминая пальцами кожу, потом откидывается назад, прикрывает глаза на пару секунд.
— Вечер долбанный, — наконец выдыхает он. — Я так понимаю, чай отменяется?
Я медленно ставлю бокал на стол между нами. Он следит за каждым моим движением сквозь опущенные веки. Секунда. Две. Сказать ему, что задолбался бороться с собой, он поймет. Но пока не готов признаваться в слабости.
— Думаю, да, — произношу спокойно.
Эмир усмехается, берёт бутылку, переливает виски в свой стакан. Затем поднимает его, чуть наклоняя в мою сторону. Мы, молча, чокаемся и выпиваем. Напиток обжигает горло, но мы давно не обращаем на это внимания. На время каждый погружается в свои мысли. В комнате только приглушённый свет, тихий джаз и еле слышное потрескивание винила. У меня в голове кавардак, но внешне никто бы не заподозрит. Контроль. Я давно научился держать лицо, даже когда внутри всё штормит. Эмир откидывается в кресле, прикрывает глаза.
— Почему мы не имеем права жить по своему усмотрению? – глухо спрашивает он.
Голос звучит ровно, но я знаю его слишком хорошо. Знаю, что внутри у него бурлит ровно так же, как у меня. Разница между нами в том, что он позволяет своим эмоциям выплеснуться, хотя бы раз. А я всё подавляю. Сейчас он выворачивает наружу всё, что копил. Эмир резко ставит стакан на стол, виски плескается через край.