Переглядываемся, я широко усмехаюсь, Эмир фыркает. И синхронно начинаем ржать. По-настоящему, не сдерживая себя. Он подходит к креслу и падает в него, запрокидывает голову и сквозь смех выдавливает:
— Мы конченые.
— Ну, а ты что хотел?
Эмир качает головой, всё ещё ухмыляясь. Вытягивает свои ноги, я хмыкаю и тоже вытягиваю ноги. Беру свой целый бокал, взбалтываю в нем оставшийся лед. Нужно встать и дойти до бара, принести новый стакан и бутылку, но сейчас лень двигаться и совершать какие-то движения.
Смотрю на друга, он смотрит на занавеску. Через несколько секунд осколок, так отчаянно цепляющий за свою жизнь, все же падает на пол. Мы одновременно усмехаемся и переглядываемся.
— Этот осколок напоминает меня. Я отчаянно цепляюсь за привычное вокруг себя, при этом вся моя жизнь на хрен разбита в хлам… — он коротко усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Но по-прежнему делаю вид, что всё в порядке. Всё идёт своим чередом…
Его голос срывается. В комнате возникает неуютная тишина, заставляющая передернуть плечами. Я стискиваю зубы. Невыносимо слышать боль в каждом слове. Он не позволяет этой боли вырвать наружу, он всегда держит ее в ежовых рукавицах. Я физически ощущаю его боль, порой мне кажется, что это и моя боль, однако я не могу ни облегчить, ни разделить состояние Эмира. Просто потому, что то, что у него болит, не лечится. Потому что у меня тоже самое, просто он не в курсе. Кому из нас нужно быть сильным, иначе некому будет утешать двух размазанных в хлам мужиков.
— Я скучаю по ней.… Очень… — глухо признается Эмир, смотря в одну точку.
— Эмир…
Не успеваю подобрать еще слова поддержки, как он резко выпрямляется, кривит губы в усмешке и хрипло выдыхает:
— Забей. Все хорошо.
Я натянуто улыбаюсь, делаю вид, что верю. Однако у меня болит душа за него. Будь хоть что-то в моей власти, не задумываясь, исправил положение дел, сделал все возможное для его счастья, но… Он кажется непоколебимым, твердым, уверенным перед всеми, лишь передо мной не боится быть уязвленным, потерянным и разбитым. И сейчас в его глазах не просто усталость, нет. В его глазах вижу отчаяние, раздрай, который разрастается, угрожая разломить его на части. И я не уверен, что смогу удержать его, если он сорвётся.
— Эмир… — начинаю я, но меня перебивает уличный звонок.
Эмир вопросительно на меня смотрит, а я на него. В столь поздний час гости не приходят с хорошими новостями. У меня по позвоночнику пробегается неприятный холодок. Пауза затягивается, звонок повторяется.
— Ты кого-то ещё ждёшь? Кроме меня? — Эмир лениво усмехается, но в его голосе проскальзывает интерес. Незваный гость отвлек его от своей грусти.
Он встаёт с кресла, и я тут же поднимаюсь следом. Мы оба направляемся в холл. Я подхожу к стене, где висит экран уличной камеры, нажимаю видео и застываю. Сердце пропускает удар, а в кончиках пальцев появляется легкое онемение, а потом покалывание. Изображение перед глазами словно пульсирует, но не меняется. Стискиваю зубы, пытаюсь совладеть собой. Эмир подходит ближе, заглядывает через плечо. Свистит сквозь зубы.
— Ну, брат… — протягивает он, явно развлекается ситуацией. — Кажется, у кого-то вечер перестаёт быть томным.
Я не отвечаю, даже не посылаю на все четыре стороны. У меня начисто отсутствует способность разумно думать. Внутри все бурлит: адреналин, злость, тревога. Я не понимаю, что происходит. Я не знаю, что думать, лишь чую, что моему спокойному житью пришел конец.
Какого хрена…
Какого хрена Зара делает перед моим домом?!