— Машенька! — это она проскакивала мимо меня с ведерком и веником.
— Что, Павел Алексеевич?
— Ну я-то сегодня не в форме, а ты почему не в форме? — я пошутил, а она в ответ почему-то густо залилась краской. — Ну что ты, Мария?
— Извините, Павел Алексеевич… Я была в форме, просто пока там с вами… возилась… я… вынуждена была поменять форму — надо постирать.
Мне опять стало очень неудобно… Кажется, я тоже залился густой краской от стыда.
— Извини, Мария. Вот что, за особые условия сегодняшней работы возьмешь себе выходной, когда тебе будет удобно. Договорились? Ну, чего молчишь. Возражения не принимаются.
— Спасибо, Павел Алексеевич. — Машенька сдержано кивнула головой и пошла дальше по своим уборочным делам. А что я хотел? Море благодарности? Нет, ну в голове у меня сегодня точно каша, и веду себя, как полный придурок, чего только морожо, вот, бля… влип!
Ну что же, ее уборочные дела — это не моим делам чета. Мне надо что-то решать. Сначала я перезвонил Ванееву. Этот тот самый мой молодой помощник и опора, талантливый режиссер. Димка Ванеев. У него образование — нулевое. Но есть талант. Вот он нигде ничего добиться не мог. А ко мне пришел — и второй спектакль ставит. Под моим чутким руководством. А вот тезис о чуткости руководства стоит усилить. И я тут же вспоминаю бесподобную фигуру Ильинского. Скажите, с кем его можно сравнить из современных комиков? Есть ли такие мастера в мире? Не говорите мне про Чаплина, это две фигуры почти равного по силе таланта, и они из прошлого. Вы из современных кого-то назовите? Одни кривляки форменные, и кривляются как-то без изыска, без души, возьмем, к примеру, мистер Бин, или эта, бездарность в зеленой маске, как его Каррэ, нет Кэрри… На мой взгляд они вообще не актеры… Времена великих комиков прошли, вот что я вам доложить должен, господа хорошие…
— Дмитрий Аксентьевич, добрый день.
Знаете, я пока выучил его отчество, Аксентьевич! Я вообще плохо запоминаю фамилии, имена, тем более отчества. А приходится. У меня память больше зрительная. Увидев образ, лицо, картину, я уже никогда ее не забуду. А вот абстрактную информацию, типа чисел или имен — пожалуйста, забываю за милую душу.
Слышу, Димка весь напрягся, отвечает:
— Добрый вечер, Павел Ликсеевич.
Он умудряется в любом отчестве проглотить первый слог, но делает это настолько естественно и виртуозно, что сердиться на него нет никакой возможности. Иногда мне кажется, что он немного косит под Малечкина — хочет стать вторым человеком в театре…
— Ну, можно сказать, что и вечер.
Я намекаю, что настроен сегодня примиренчески, и опасаться меня не стоит.
— Я слушаю вас.
— Вот что, дорогой. Эту неделю прогоны делаешь вместо меня. Я должен… Я должен уехать. Неделю меня не будет.
Кажется, я придумал достаточно весомый аргумент. И тут же подумал: а почему бы и нет? Тем более, что есть повод. Конечно, раньше я бы искал повод открутиться от этой поездки. А если бы и поехал, то не более, чем на два дня. А теперь недельная пауза самое то, что мне нужно.
Почему недельная? Когда у меня какие-то серьезные неприятности, я от них отхожу два дня. Ровно. И напиваюсь, но не так сильно. Бутылочку разопью и хватит. Да, знаю, знаю, привычка пить в одиночестве — очень вредная. Но нет у меня того собутыльника, с которым можно было бы безопасно расслабиться. А, может быть, оно и к лучшему, что его нет. А вот такие стрессы — надо собираться с силами ровно неделю. Я говорил, что такого рода стрессы были у меня не слишком часто (и слава Богу). Но от каждого отходил неделю. Не пил, нет. А переключался. Меня лечит дорога. Лучше любого лекаря. Говорят, смерть еще лучший лекарь, но я это проверять не собираюсь. Пока что.
Приняв спонтанное решение, я уже знал, что оно будет лучшим в данной ситуации. Если буду что-то выдумывать, то точно ничего не получиться путного. Такие мои спонтанные решения, чаще всего и оказываются самыми верными. Говорят, испытал облегчение. Так вот, как только я придумал, что уезжаю на неделю, с меня точно гора свалилась. И какая она была тяжелой, эта самая гора! Я чувствовал, как лямки того мешка, в который я эту гору засунул, просто сдавили плечи. И сдавили так, что только теперь, когда не стало ни этой горы, ни этого мешка, ни этих трижды клятых лямок, я смог задышать полной грудью.
— А что с репетицией премьеры? — растревоженный голос Димочки мгновенно возвращает меня к реальности.