— Мой лифный рефепт… Пофле фтакана фина фенфина готоффа, ферез фетферть фаса фаздефается фама…
— Ну-ну, удачи вам… — заметил я не без иронии.
Он выставил жирную пятерню, видимо, запачкался, когда выносил обертку с остатками еды, критически посмотрел на руку и на одежду, не заметил ничего страшного, небольшое жирное пятно на брюках было почти незаметным, вытер руку, как мог, тем же носовым платком не первой свежести, подхватил сосуд с алкоголем и быстро исчез куда-то в пространство, то, которое за проходом.
Я понял, что смогу, наконец, немного отдохнуть и привести себя в порядок, заодно не помешает обзавестись двойной порцией чая и начать уничтожать бутерброды, которые мне припасла Машенька. Как-то я проголодался, настолько, что мне уже начали предлагать поесть. Сердобольная публика ездит у нас в поездах. Это еще Бисмарк заметил.
Бутерброды! Это самое главное. А то я начинаю нервничать. Тут появилось вечно сонное лицо проводницы. Она принесла два стакана чая, две дольки лимона и четыре пакетика сахара. Все было принято с превеликой благодарностью. Я достал из пакета все бутерброды, разорвал пищевую пленку, в которую их замотала Машенька, и через несколько минут почувствовал, что голод постепенно отступает. Накатывалось спокойствие и умиротворение. Наверное, было еще хорошо и оттого, что мой попутчик таки занялся осадой какого-то женского сердца. Во всяком случае, во время уничтожения бутербродов он не появлялся…
После бутербродов я почитал, а когда мы стали подъезжать к Сущево, вышел в проход. Там стоянка была около десяти минут. Можно было воспользоваться возможностью прогуляться по перрону и глотнуть немного свежего воздуха. Кроме меня на перрон вышло еще несколько человек, в основном, мужчины и несколько женщин, которые тут же защелкали зажигалками, чтобы жадно выкурить парочку сигарет.
По перрону шествовала бабулька довольно жалкого вида. Она просила милостыню. На ее морщинистом лице была написана такая тоска, что я не выдержал, хотя я, обычно, никому не подаю, принцип у меня такой по жизни, а тут рука сама потянулась в карман. Полусотенная бумажка перекочевала к бабульке, та прошептала мне что-то типа «СпасиГосподиСынок» и, приняв подаяние, как должное, пошла дальше. Она явно нацелилась на довольно упитанного мужчину в хорошем спортивном костюме.
Мужчина лет сорока с широкомордой внешностью, одетый в довольно приличный костюм, дорогой, скорее всего, воронинский (этот модельер до сих пор популярен у некоторых типов на Украине), понял, что ему никуда не деться. Вытащил портмоне, стал в нем рыться, при этом неприятно морщился. Как только подошла бабулька, он сказал достаточно отчетливо:
— Бабушка, у меня только гривны остались, возьмете?
— Это какие такие грины?
— Украинские деньги, бабушка, — терпеливо объяснял мужчина.
— Так ты, сынок, с Украины? — и бабулька сокрушенно закивала головой.
— Ну да, бабушка, с Украины.
— Бедненький. Тяжело там вам. Бедные вы… Погоди-ка…
И бабулька вытащила из сумки большое красное яблоко, протерла его рукавом и протянула мужчине.
— Бери, сынок, бери…
— Да вы что, бабушка? Посмотрите на меня, разве похоже, что я плохо живу или голодаю?
— От подарка убогой не отказывайся, сынок…
Мужчина оторопело, открыв рот, смотрел вослед бабушке, которая, покачивая головой, громко шептала: бедненький, на Украине… как же ж они там живуть? Бедненький… В его руках краснело, как горячее сердце, большое спелое яблоко.
Было намного позже десяти вечера, наверное, близко к одиннадцати. В это время я обычно не сплю, но в поезде — совсем другое дело. В поезде приходится спать в два раза больше, чем в нормальной обстановке, в смысле, не в поездке. Я уже устроился спать, даже свет выключил. Тут дверь купе со скрипом распахнулось и в нее засунулась счастливая физиономия пресловутого Феофана Леонидовича, который отправился за запахом женщины.
— Я вас побеспокою, нет, нет, вставать не надо, вы только голову подберите поглубже, мало ли что…
Он все что-то жевал. Я предпочел-таки убрать голову в самое защищенное место. И тут случилось чудо. Наверное, запах женщины действует омолаживающее. Потому что попутчик-снабженец, который в моем присутствии постоянно задыхался, сейчас, как молодой силач, легонько стягивал с полок совершенно неподъемные сумки. Он выбросил одна сумку за двери, а вторую подхватил сам.
— Я сейчас вернусь, — заговорщицким тоном сообщил он. — Иду, дорогуша… — прошептал он за пределы купе.
Конечно, меня разбирало любопытство, что это за дорогуша, но, как человек интеллигентный, я не собирался переться в проход, обойдется.