Золушка Forewer

Хм… грубо, но откровенно, хотя прямолинейность это не самая лучшая черта для современной девушки.

— Ну что же… Расскажите мне что-нибудь, например басню, например… Вы же учили какую-то басню (например про маму?)…

— Вы только не подумайте, у меня очень, очень хорошая мама. И она обо мне заботится… только на свой манер. И из-за этого мне часто бывает за нее стыдно. Очень стыдно. Она считает, что я все должна добиваться сама, в смысле совершенно сама. Она мне так и сказала. Что если для карьеры я должна переспать с режиссером, то лучше это сделать сейчас, чем жалеть об утраченном шансе… Ой, извините, я вас совсем затараторила… Басню… Конечно же, я учила басню. Можно начинать?

Я, измученный ее басней-импровизацией приготовился слушать классическую басню. Все, что мне предстояло решить в ближайшее время — была ли ее басня импровизацией или заранее заготовленным ходом. Если второе — то она великая актриса, если первое — то беспросветная дура. Впрочем, одно не исключает второго.

Я устроился поудобнее в своем самом удобном рабочем кресле. Этот шедевр мне привезли из Закарпатья. Там есть один чудесный мастер. Он из дерева такое творит! При всей своей странности, при несимметричности, при какой-то навязчивой неуклюжести, это одно из самых удобных седалищ, которые только знал мой изнуренный творческими размышлениями организм.

Девица стала в позу, преисполненную особой трагической неуклюжести. Так. Объяснить, что лучше картинно не ставать, поз не принимать и ни в коем случае не жеманиться. А, впрочем, у нее так мило получается. Хлопнув пару раз, наверное, для выразительности, ресницами, девица стала в позу и стала декламировать. И тут я понял, что все самое интересное только начинается.

— Басня Александра Петровича Сумарокова.

(Вот как?)

— Ворона и Лиса.

(Ух ты!)

И птицы держатся людского ремесла.
Ворона сыру кус когда-то унесла
И на дуб села.

(Вместо на дуб посадил бы я тебя на… не-а, не в рифму получается.)

Села,
Да только лишь еще ни крошечки не ела.
Увидела Лиса во рту у ней кусок

(Ого как!)

И думает она: «Я дам Вороне сок!
Хотя туда не вспряну,
Кусочек этот я достану,
Дуб сколько ни высок».

(Грустное зрелище.)

«Здорово, — говорит Лисица, —
Дружок, Воронушка, названая сестрица!
Прекрасная ты птица!
Какие ноженьки, какой носок,»

(Ноженьки это да, носок тоже да, но вот перси — да, да, да!!!)

«И можно то сказать тебе без лицемерья,
Что паче всех ты мер, мой светик, хороша!
И попугай ничто перед тобой, душа,
Прекраснее стократ твои павлиньих перья!»
(Нелестны похвалы приятно нам терпеть).
«О, если бы еще умела ты и петь,
Так не было б тебе подобной птицы в мире!»
Ворона горлышко разинула пошире,

(А что, давай, разевай.)

Чтоб быти соловьем,
«А сыру, — думает, — и после я поем.
В сию минуту мне здесь дело не о пире!»
Разинула уста
И дождалась поста.

(Не, это уже не пист, это уже махонький пистець.)

Чуть видит лишь конец Лисицына хвоста.
Хотела петь, не пела,
Хотела есть, не ела.
Причина та тому, что сыру больше нет.
Сыр выпал из роту, — Лисице на обед.

(Оппаньки!)

Я сидел и слушал, открыв рот в буквальном значении этого слова. И откуда в ней столько нахальства? Выбрать не известную басню Крылова, а менее известную басню Сумарокова. И зачем? Чтобы выделиться? Чтобы блеснуть интеллектом, проявить оригинальность? Но зачем? Это же очевидная глупость, это проигрыш. Сама по себе басня Сумарокова воспринимается хуже, тяжелее, она более грубая, она тебе не идет… А она становится в красивую позу и продолжает декламировать. Абсолютно зряшнее дело.

— Это хорошо. Понятно. Что-то еще? Давай лирику. Что-то прочитаешь?

— Владимир Маяковский. «А знаете?»

Господи! Лучше бы она это не делала. Я тут же узнал руку Варвары Сергеевны.

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают
Значит это кому-нибудь нужно
Значит кто-то хочет, чтобы они были
Значит кто-то называет это плевочки жемчужиной

Взять мое любимое стихотворение и так испохабить его своим бездарным чтением. Говорят, что чтение — лучшее учение… В этом случае не проходит. И что у нас дальше. Господи! Как прекратить эту пытку?