— Это что, метафора такая образная, Павел Алексеевич, может быть, расскажите, что вы конкретно задумали? — это подала голос Серафима Георгиевна.
— Вот-вот, если бы вы что-то не задумали, то и не выступили с такой провокационной речью. — Это Серафиму поддержал Степа Бондаретов. Викентьевич согласно кивал головой, он тяжело дышал и я стал подумывать не вызвать ли к нему неотложку. Что же, острова театра стали сближаться. Тем хуже для болота!
— Я предлагаю несколько важнейших решений. Дмитрий Аксентьевич, перестаньте горевать по безвременно погибшей премьере! Слушайте внимательно. Вы знаете, что я был противником антреприз и запрещал вам ими заниматься. Верно?
В зале согласно закивали головами. Такой негласный запрет действительно существовал.
— Теперь же не до жиру, быть бы живу. Мы сделаем три премьерных антрепризы, я уже отобрал пять пьес. Это Горин, Радзинский и Камю. Отбираем три. Их постановкой займетесь вы, Дмитрий Аксентьевич, я в это дело лезть не собираюсь. У вас, дамы и господа, благодаря моему театру есть имена. Я очень аккуратно ротировал вас в кино и телевидении, так что вы не настолько примелькались, чтобы осточертеть зрителю и вызываете пока еще интерес. Первый спектакль должен быть готов через три недели. Через месяц выездной спектакль в Киеве. Продюсер ждет от меня названия и список актеров для начала рекламной акции (я останавливался в Киеве не зря, использовал отпущенное мне время по максимуму, чтобы восстановить старые связи).
Тут болото начало оживленно шептаться. Они понимали, что Серафима и Викентьевич ни при каких обстоятельствах театр не покинут, так что это будет их заработок. Идиоты! Зарабатывать будет театр, а я дам им возможность поддерживать штаны во время кризиса.
— И по поводу премьеры. Премьера будет. Обязательно будет. Но что мы можем поставить? Это ведь должна быть бомба!
Мертвая тишина.
— Мы будем ставить «Золушку» Шварца. Возражений нет? Молчите? Объясняю почему. Декорации — у нас есть декорации к двум утренникам — рождественскому и новогоднему. Из них можно слепить декорации к «Золушке». Костюмы. «Гамлет, принц датский» — немного добавляем рюшей и бантиков — и получаем сказочные наряды. С платьями проблем тоже не будет. Я пробежался сегодня по костюмерной — есть из чего перешить. И самое главное, у нас есть актриса, которая может конкурировать с самой Раневской в роли мачехи. И я сделал вычурный жест в сторону Серафимы Георгиевны. Лесть, даже столь грубая, для женщины всегда приятна. Завтра приступаем к репетициям. Я закончил.
Глава двадцать вторая
И это еще не все
Как вы понимаете, любой коллектив — это клубок сложных взаимоотношений. В театре они сложны не в квадрате, а в кубе. Если можно себе представить коллектив в виде клубка змей, то наш состоит из самых-самых ядовитых змей в мире. Я ненавижу все эти движения, которые другие называют не иначе как интриги, но почему-то постоянно в этих интригах вязну. Мое искусство как руководителя заключается в том, чтобы выбраться из болота интриг и сделать хоть что-то толкового. На этот раз я буду ставить «Золушку». Знаете, существуют ситуации, про которые говорят: «не было счастья, да несчастье помогло».
Так и в моем случае. Если бы не этот проклятый кризис, я бы ни за что не взялся бы за спектакль, ни за какие коврижки. Слишком много в моей жизни было бы суеты. А суета — это своеобразный наркотик. Ты и не замечаешь, как пролетел день, не замечаешь, как промчалась неделя за неделей. И вроде бы занимался чем-то, тратил свое время на что-то важное. А на что? А каков результат? И понимаешь, что результат нет. Что ты гонялся за призраками, что тень отца Гамлета прошла по совсем другой улице. И ничего вообще не случилось.
А теперь я сделал очень многое — я не просто рассказал людям о кризисе, я зарядил их новой работой и новыми проблемами. И это есть хорошо. Сейчас мне надо опять упасть на дно и дать коллективу самому переварить все мною сказанное. Раньше, чем лечь на дно, я нашел Малечкина и забрал у него все экономические выкладки, которые заказал. Меня абсолютно не беспокоило, что Новицкий узнает о моих действиях — я ведь не делал ничего такого, что выпадало из наших договоренностей.
— Ну что, Стасик, готовы?
Стасик протягивает мне папку. Его кабинет небольшой, оклеенный обоями под старину, обои темноваты и света явно недостаточно. Но он любит этот стиль, слизанный с модернистских эскизов начала прошлого века. Интересно, почему ему так хочется выделиться именно на рабочем месте? Мне кажется, что он в личной жизни человек настолько несчастный, что только тут, на работе он может позволить себе как-то выделиться. И то, не словом своим, а делом…