И что мне в этой ситуации делать? Стоять под ее лукавым прищуром? Запахиваться в одежду? Глупо как-то… Пришлось самому раздеваться — надо все-таки соответствовать ситуации. И в таком голом совершенно состоянии топать на кухню. Где стояла бутылка неожиданно возжеланного вина.
Вино я выбрал молдавское. Сухое Каберне восемьдесят шестого года было одним из моих самых любимых молдавских вин. Его сейчас трудно найти, помогает то, что я жил недалеко от Молдавии, и там у меня остались хорошие знакомые. Шабский винсовхоз не успели удушить во времена горбачевского сухого закона. Так что кое-что из хорошего старого вина перепадало на стол простых российских граждан.
Будучи абсолютно голым интересно рассуждать о свойствах молдавских вин это тоже какая-то несусветная чушь, но я рассуждаю о винах, потому что как только начинаю рассуждать о Марии, как становлюсь порнографически эротичным. Мое тело сразу же выдает, о ком я думаю в этот момент и что конкретно я думаю (заодно). Что делать? Можно обмануть жещину словами, но язык тела врать не будет. Ты или хочешь ее, или нет… Третьего не дано. Так вот: я ее хочу!!!
Понимая некоторую нелепость происходящего, я ведь все-таки не Апполон, мне фигурой с заметно округлившимся брюшком гордиться не стоит. Хотя нет, местами стоит или стоит… И это не может не радовать. Хотя, попробуй не отреагировать на такое тело, которое хищно смотрит на тебя огромными синими (интересно, почему синими? контактные линзы?) глазами и тихо облизывает губы, глядя, как рубиновоцветный напиток заполняет узкий бокал, который покоится в ее ладошке.
Главное, чтобы она после вина не потребовала бисквитов. Потому что у меня бисквитов нет. Ни одного. А в магазин я бежать не собираюсь.
Глава двадцать шестая
Постельная
Конечно, насчет того, что у меня нету бисквитов, я врал. Я врун. Я частоврун. Имею в виду с женщиной. Имею в виду, пока не затащил ее в постель. Имею в виду, что в постели говорить правду вообще нет никакого смысла. Там надо делом заниматься, а не болтовнею болтаться. Однако, мне повезло. До бисквитов дело не дошло.
Мы занимались любовью сначала на кухне. Потом, из кухни, мне пришлось перенести Марию в спальню. И там она, и я бурно… Нет, сначала она, а потом я, а потом снова она, интересно, как у нее так получается, потом снова начал я и мы умудрились как-то вместе, впрочем, это уже слишком интимные подробности.
Думаю, к интимным и никому не интересным подробностям стоит отнести и то, чем мы занимались в ванной, когда немного отдохнули и выпили немного вина, к которому бисквиты оказались уже весьма в тему. Она предпочитала оставаться без одежды и совершенно не чувствовала себя смущенной. Что самое странное, я себя тоже не чувствовал смущенным. Я был (впервые за много-много времени) самим собой — самцом без тени эмоций и с единственной мыслей, которая вся собралась в самом низу живота, на кончике члена.
Говорят, мужчины думают половым органом. Иногда это оказывается правдой. Я часто сам думал членом. Странно, как она его называла? «Твой Петюня»? «Как там Петюня поживает»? Ага, кажется это именно так. А эта девица не настолько уж простая, нет, та еще дамочка, опытная, чувственная, виды уже повидала. И это в ее таком цветущем возрасте… как это у классика «и жить торопится, и чувствовать спешит», так Мари так спешит, так, что диву даешься… Но зато какой бесподобный секс она выдает на гора! Я себя снова почувствовал мужчиной. Нет, я не импотент. Просто… просто работа такая. Почти все время в театре или околотеатральных кругах. Заводить роман в театре — так разворошить то кодло, которое считает себя коллективом, нет уж, увольте! А только вырывался из театра, как попадал под тесную опеку Варвары Сергеевны. Теща, хотя и бывшая, своей идеей-фикс считала обязанность контролировать мою жизнь, исключительно в память о дочери. Второй идеей-фикс дорогой Варвары Сергеевны была мысль женить меня на достойной особе. Достойная особа должна была, как минимум, в благодарность за такую партию, всю оставшуюся жизнь о Варваре Сергеевне заботиться.