И ее мысли неожиданно возвращаются к театру. Но не к папе, нет. К нему — к тому, кто стал для нее воплощением того, что она так любила. Он. Тот, к кому она сейчас полетит навстречу, тот, кто ее заметил, заприметил, отличил своим вниманием… Неужели все это случилось? И как оно будет дальше? Как?
Он. Именно Он. Сначала это было что-то вроде шутки, веселого приключения, а потом… и на что ей надеяться? Что о ее заметит? Глупость! А тут вдруг и заметил… И стало на душе тепло, и распустились томно розы, как дивно, чудно, хорошо, что стали явью мои грезы… Ну вот, еще и экспромт сочинила. Итак, обо оном… Что я о нем знаю? Что он чистюля, аккуратист? Да нет, пожалуй, нет. Он не придирчив, но любит порядок. Не любит бардак, но у себя в кабинете бардак поддерживает и не дает его нарушать. Он говорит, что это «творческий бардак» и без него его покинет вдохновение. Да, еще, он очень деликатен. Настоящий мужчина. Он все может придумать, он настолько талантливый… Потрясно это! Можно сказать, передо мной — мужчина моей мечты.
Нет, мужчина моей мечты — это отец. Он — идеал. Да, да, вы правы, он идеал. Хотя бы потому, что его любила мама…
Прямой нос, чуть тяжелый подбородок — черта упрямых и настойчивых людей, отец был голубоглазым, искрометным и веселым. Он был веселым даже тогда, когда уже болел, когда его приковало к больничной койке, а он все шутил… Все шутил…
Время! Боже мой! Я могу опоздать…
Маша вскочила, подобно вихрю, бросилась из кухоньки в микроскопического вида коридорчик, нацепила на себя легкий плащик, дань утренней прохладе и помчалась из дома вон, на работу, на встречу тому, что она считала счастьем…
В ее голове мелькали мысли: одна за второй, все легкие, шальные. Машеньку переполняло чувство, чувство, которое она, по молодости лет, принимала за любовь. И ей было не важно, что ее избранник далек от идеала, что фигура у него далеко не спортивная, что он бывает раздраженный и желчный, что большую часть времени он находится в состоянии депрессии, что так еще и не отошел от смерти любимой жены. Все это казалось Машеньке ерундой, такими неважными мелочами, что и думать о них не стоило.
Что же, влюбленность, штука обоюдоострая: набрасывает на глаза шоры, и ты несешься к пропасти, не понимая, что с тобой происходит. Если говорить откровенно, то влюблена Машенька была в меня, старого идиота. А что? А я? А я не был готов к тому, что меня будут любить так — просто и безответно. Я всегда был готов к тому, что со мной будут готовы спать — кто из-за денег, кто из-за карьеры… А к обычному чистому чувству — готов не был. Циничный век? Циничные сердца? Ерунда все это. Просто я потерял веру. А без веры любовь нереальна. Если ты не готов принимать дар, то как ты будешь дарить кому-то любовь? Я ведь исхожу из той концепции, что любовь — это дар Господень. Н-да… извините меня, что-то заговорился, расчувствовался, вот уже платок носовой достал, слезинку стер… Посмотрел на себя в зеркало: хорош! Не потерял еще формы, могу еще этим гнилым актеришкам показать, как роль играть. Посмотрел, состроил гримаску и поперся на репетицию, возиться в человеческом дерьме, кое именуется жизнью.
Часть четвертая
Постановочная: ту би ор нот ту би…
Глава тридцатая
Репетиция. Истерики и истерички
Большая часть людей уверены, что мечтали стать актерами. Еще больше людей уверены, что на сцене они сыграли бы гениально, а актеры и актрисы, которые кривляются там, у рампы — это всего лишь дилетанты, которым счастливый случай помог оказаться в нужное время в нужном месте. А что еще нужно для полного счастья? Уверенность в собственных силах. Так еще все подряд уверены, что знают, как надо играть в футбол, или в шахматы. Любой может дать Петросяну детский мат, или загнать короля Каспарова на свой край доски. Только надо оказаться в нужном месте и в нужное время, чтобы талантливый учитель открыл твое истинное дарование. И мало кто догадывается, что его истинным дарованием оказывается безграничная лень. В лень мы можем соревноваться до бесконечности.
Я разгоняю лень репетицией. Репетиция — это возможность столкнуть лбами творческие личности, которые находятся в спячке, расшевелить их, заставить что-то из себя выдавить. И мне, как режиссеру, надо это выдавленное поймать и научиться правильно использовать. Говорят, что актера можно узнать по тому, как он работает на репетиции. Бред! Я знал гениальных актеров, которые репетировали не то чтобы в полсилы, а так, делали легкие наброски, не слишком утруждая себя. А на сцене они преображались и выдавали такой спектакль, что становилось как-то не по себе. Но таких гениев единицы. Таких взбалмошных гениев вообще-то единицы. Любой профессиональный актер сохраняет к режиссеру необходимую толику уважения. Интересно, кризис, он как-то повлияет на отношения режиссера и актера? Может, актеры-зазнайки станут меньше носы задирать, а уважение к режиссеру еще больше усилится?