Надо сказать, что настроение мне успели испортить еще до репетиции. Случилось это так. Николай Викентьевич, да, да, тот самый, народный, гордость и украшение моего театра, на которого идет постоянная когорта старушек-театралок, которые не могут забыть своей горячей молодости и этого юношу с васильковыми глазами. У нас в коллективе есть несколько человек, среди которых старина Викки слывет неформальным лидером. Он вообще-то говорит мало, он тяжеловесен, он слишком стар — как на свой возраст. Кажется, он переиграл столько ролей стариков, что из-за этого состарился преждевременно. И мало кто знает, чем вызвано это его старение… Ну что же, такова жизнь. Но Викентьевич борец, и я его за это уважаю. А вот за те немногие моменты, когда он отлавливает меня в проходе к моему родному кабинету и просит остановиться, чтобы выслушать старика — этих секунд я не перевариваю. А тут еще репетиция на носу. А я к репетиции не готов, но мне надо что-то хотя бы придумать, а как я буду думать, если этот мудрый старик будет мне что-то сверхважное мямлить в коридоре, при этом выкручивая пуговицу из моего пиджака. Машенька так эту верхнюю пуговицу и называет «пунктик Викентьевича». Я несусь мимо старика, как крейсер «Аврора» на Зимний. Ан нет! Поздно! Стоп машина! Уже выставлен палец прямо мне в живот, похожий на усик морской мины, фарватер слишком узкий и крейсер неизбежно несет на этот минный буй… Блин! Я резко сбавляю обороты, вежливо здороваюсь со стариком, хлопаю его по плечу, не даю перехватить инициативу и пуговицу с нею (идти на репетицию с болтающейся пуговицей сегодня я не собираюсь), веду нашего народного прямиком в свой кабинет. Успеваю буркнуть кому-то про два чая, усаживаюсь напротив старика не в директорское кресло, а обычный посетительский стул, подчеркивая свое особое к Викентьевичу расположение. А Николай Викентьевич мается, он как будто безоружен без этой своей пуговицы, ага, надо взять этот прием на заметку хорошо-то как получилось!
И вот начинается та самая просьба — с ужимками, недоговорками и намеками и сводится все к тому, чтобы утвердить на роль Золушки какое-то там протеже Николая Викентьевича. Интересно, как ее зовут, не Мария ли случайно? Нет, намного оригинальнее — Глафирой… Господи, кто это девушке такое имя-то дал. И тут нелегкая дернула меня спросить, что это за одна особа и почему, собственно говоря, за нее хлопочут на столь высоком уровне.
И тут меня чуть не хватил Кондратий… Узнать, что у этого старца, которому жить-то осталось, есть любовница двадцати одного году от роду! Ну, каков он, наш стремительный век! Ну да, из провинции, ну да, мечтает карьеру сделать, ну да, миловидна, нет, даже красива… Вообще-то последней его любовнице было под тридцать, нет, вру, под двадцать шесть… Но двадцать одно! Это все-таки слишком!
Обычно я в таких случаях стараюсь очень мягко, но непреклонно, старика выпроводить. Иногда доходит до слез. Но мой принцип всегда был прост: никаких протеже. Состав — только моя прерогатива. Только моя!
А тут… наверное, это его признание, такое неожиданное, оно во мне любопытство пробудило, что ли… и я на это любопытство купился. Знал ведь, наверняка знал, что это будет просто потерянное время. А сделать уже ничего не хотел. И времени своего было жалко, и старику что-то втирать, чтобы так с ходу отказать, ну, ничего в голову не лезло. Вот бывает такое — наступил какой-то столбняк и точка!
И тогда я сделал то, чего меньше всего от себя ожидал: назначил встречу назавтра за полчаса перед репетицией. Николай Викентьевич, ожидавший, скорее всего, какой-то изысканно-вежливый отказ, от такой неожиданности совершенно растерялся. И даже прослезился, а вот только истерики со стороны старого актера, который должен отыграть роль короля, мне сейчас не нужна совершенно.
Через три часа я вернулся в кабинет, вымотанный до предела. Количество истерик на первой репетиции превзошло все ожидания. Это надо же так, чтобы наши мадамы настолько разошлись: театр походил на растревоженный улей. Впрочем, я сам растревожил это кубло, чего же обижаться, что оно начало кусаться?
Первой набросилась на меня Серафима. Это то, что я меньше всего ожидал. Я был уверен, что меня начнет клевать кто-то из ее окружения, прощупывая почву, выискивая какие-то слабые места, а тут, во время репетиции, сама Серафима встала и бросилась на меня в атаку… И нужна ей роль самой Золушки, потому как Мачеху играть ей не сподручно… И только Алиса сейчас в Питере может своим талантом стать рядом с покойной Раневской, и нечего кривиться от зеркала, если мордой не вышла, а режиссеру надо иметь мозги, а не коллекцию шурупов вместо этого…