Вот и Мария, это ведь тоже тема, да еще какая.
Мы пробираемся мимо бара и по узкой винтовой лестнице забираемся на второй этаж, где столики нависают прямо над танцполом. Это помещение, где есть место всему: и празднику, и уединению. Столики перед перилами и небольшие кабинки, не пропускающие свет — для тех, кто не хочет слишком афишировать свое пребывание в подобном заведении. Наверное, Ванадий как раз из такой когорты. Я так думал, но я ошибался. Тут, на втором этаже, был свой барик, точнее, небольшая барная стойка. Около нее никого не было, кроме официанта, трех пустых высоких стуликов и Ванадия, которого уже порядком развезло. Нет, он не пил. Не слишком скрываясь от кого бы то ни было, Ванадий втягивал в себя тонкую белую полоску, рассыпанную по черной зеркальной столешнице бара. Складывалось впечатление что тут, на втором этаже, разрешено все. И если первый был сосредоточием только сексуальной распущенности, то второй допускал любое мыслимое излишество, извращение, увлечение, наркотик.
— Ой, Машерочка! — Ванадий был настолько под кайфом, что говорил даже не привычной скороговоркой, а как нормальный человек, с чувством, толком, расстановкой.
— Знаешь, я тебя не ожидал сегодня тут увидеть, — сказал Алахов, обвивая талию Машеньки правой рукой.
— Погоди, тут еще осталось… будешь? — Машенька покачала отрицательно головой (может быть, мне показалось, что с сомнением), а сам Ванадий втянул в себя последнюю из дорожек, в кайфе откинулся, прижавшись спиной к барной стойке, после чего смог поймать в фокус меня, вашего покорного слугу, скривился, и произнес:
— Да… а тебя я вообще не планировал сегодня увидеть… Режиссер. А удар, как у портового грузчика. Грубо бьешь, хорошо, что челюсть не сломал.
— Захотел бы — сломал, — сообщил я Ванадию радостную новость.
— Да? Ну ладно, учту на будущее…
— Какое будущее, я уверен, что проект закрыт…
— Так проект еще и не начинался… Вот что, Павел Алексеевич, я могу вас просто Пашей, а? Давайте, может, полосочку на посошок…
— Спасибо, я старомоден. Я лучше накачу стопочку. Вот ту, черный, именно черный. Маша, тебе чего?
— Мне как всегда. Мальчики, вы поговорите, а я пока внизу прошвырнусь.
— Прошвырнись…
— Угу, угу… минутку…
Пока Ванадий раскатал еще одну полосочку, Машенька получила большой бокал с опалесцирующей голубоватой жидкостью, из которой торчала трубочка и большая полудолька апельсина.
— Есть такое предложение…
Алахов скривился, как будто эта полоска была явно лишней, потом склонился над стойкой и стал так мотать головой, что я быстренько убрал свою порцию водки от греха подальше. А то еще свалит или попадет лбом по стакану — поранится. Окажется, потом, что известный театральный режиссер не только избил, а еще и порезал известного ведущего. Писку и крику будет в прессе… А что? Так можно пропиарить премьеру почти что бесплатно. Помотав головой и выдав что-то невразуметельное типа большого быррррыры, Ванадий перевел на меня взгляд, который оказался на удивление чистым…
— Это уже моя доза. Мозг начинает работать, как часы, у нас с вами полчаса, чтобы все обсудить. Потом я буду недоступен.
— Вы уйдете в нирвану?
— Нет, я уду к Маше… (Ну и наглец! — подумал я при этом).
Ванадий встал со стульчика, чуть не свалился, ухватился за мою руку, прошептал:
— Пересядем…
Мы добрались до столика. Ванадия штормило.
— Думаю, мы устроим театральный ринг. Моя задача будет столкнуть лбами двух театральных деятелей, вы будете чем-то вроде эксперта. Только у вас роль добрая — адвоката, а моя — злая, прокурора…
— Интересное предложение.
— Это не предложение, это уже купленная форма.
— В смысле?
— Наш босс уже купил права на подобную передачу у французов.
— Вот как?
— Именно…
— А зачем надо было вот эту съемку делать?
— Посмотреть, подойдете ли вы для программы…
— И как?
— Подошли.
— Вот как? Я же думал, что мне этот проект не светит.
— Наоборот, босс пришел в восторг…
— Ему так нравится, когда ведущие дерутся между собой?