Эффект разорвавшегося снаряда, наверное, это можно было бы так называть, если бы мы были не в закулисье, а, как минимум, в прифронтовой полосе. Но, будучи не самым плохим режиссером, я все-таки сумел репетицию довести до логического ума. Серафима, как всегда, была хороша, а вот старик Николай Викентьевич был как-то по-особенному рассеян, у него все сыпалось из рук, а бутафорская корону, которую какой-то шутник нацепил на нашего народного, постоянно валилась с головы, так что большую часть репетиции он продержал ее в чуть заметно дрожащих руках.
После репетиции я пригласил Марию следовать в свой кабинет. Мой опекун и бухгалтер, и по совместительству, директор, Стасик Малечкин должен был приготовить стандартный контракт, который я собирался с Машей подписать, чтобы потом не было возможности передумать. Впрочем, передумывать я и не собирался. Со своей куцей ролью Маша справлялась более чем успешно. Да и не в актерском мастерстве были ее козыри. Ее главным оружием была необычайная сила женственности, которой от нее несло на милю вокруг. Казалось, весь зал мгновенно пропитался необычайными женскими флюидами, во всяком случае, я был заметно возбужден, и, уверен, не я один.
Сначала зашел Малечкин. Мария вышла на маленький балкончик, выходивший во внутренний дворик дома, там располагался маленький столик и кофейник, который был только-только перед нашим приходом водружен на положенное место. После репетиции кофе за этим столиком — мой обязательный ритуал. Пока я сделал только глоток.
— Станислав Николаевич, — произнес я, когда Стасик уже собирался выходить из кабинета.
— Да, Паллексеиич… — произнес обычной скороговоркой Малечкин.
— Скажите, вы ведь верой и правдой служите Павлу Константиновичу… (Стасик склонил утвердительно голову.) Так почему вы мне сейчас так отчаянно помогаете? Я думал, вы мне мешать будете, палки в колеса вставлять, а вы наоборот… Для меня эта ваша позиция не совсем понятна…
— Любителивтеатркаклюя? — Стасик подождал, пока я переварю эту цитату про любовь к театру, после чего продолжил:
— Пока мы укладываемсябджет, нежукакойразницы чтоделаем.
— Спасибо, Станислав Николаевич, на самом деле, ваша помощь для меня неоценима…
Как только Стасик вышел, я уже собирался продолжить кофепитие, но покайфовать мне не дали. В кабинет стремительно ворвалась Люба Ряшева, актриса из того актерского большинства, которое я, по старой исторической традиции, именую «болотом». Я невольно поморщился: Люба была среди тех двух актрис, которые претендовали на роль феи, теперь отданной дебютантке Марии.
Да, прорваться ко мне в час кофепития, когда секретариат стоит грудью и ко мне не пропускает никого, стоило Любочке Ряшевой серьезных усилий. Сгущалась гроза. Было видно, что Любовь вся в огне и горит, и готова излить на меня всю силу коллективного возмущения.
— Павел Алексеевич, я должна сказать вам, что мы уважаем вас как режиссера, но совершенно не понимаем, как руководителя театра. Брать на контракт новую актрису, когда у нас так много претендентов на роль — это безответственно по отношению к коллективу. Я должна вам заявить, что ваша постель это не пропуск на…
— Раздевайтесь.
— Что?
— Раздевайтесь. Совсем.
— Но Павел Алексеевич, я вам не давала повода…
— Раздевайтесь. Я вам это не как мужчина говорю, а как режиссер. Немедленно.
Проглотив комок, Любочка стала раздеваться. Тело сорокатрехлетней женщины, усталое, с обвисшими прослойками жира и бесформенной грудью, источенной тремя выкармливаниями, на ногах и теле тонкие сеточки вен — признаки неумолимого старения… Вот по груди скатилась капелька пота, миновав растянутый овальный сосок, потом еще одна капля оказалась на животике, бесофрменном и оттого не слишком привлекательном… В целом и общем для своего возраста Вера сохранилась неплохо, но трое родов любую женщину делают не слишком-то привлекательной… Я повернул Веру и поставил перед зеркалом. Знаю, что это было жестоко, но бунт надо давить на корню.
— Мария!
— Да, Павел Алексеевич!
— Зайдите и разденьтесь.
— Да, охотно…
Маша разделась и стала рядом с Любой во всем великолепии своего молодого сияющего красотой тела. Любочка окончательно потупила взор, залилась краской, стояла, как опущенный в воду сморчок… жалкое зрелище… Ну что же, сама виновата…