Я постелил, пошел на кухню, выпил кружку чая, но спать не хотелось совершенно. Я никак не мог разобраться в своих чувствах — и это больше всего смущало меня. Если в отношениях с Марией преобладала страсть, похоть, желание соития, то в отношениях с Машенькой я обнаружил в себе то, что никогда не думал обнаружить — отцовские чувства. И дело было не в том, что Машенька мне в дочери годилась (Мария тоже), а в том, что эти чувства были…
Я вышел на балкон. Там висела куртка, которую я накидывал, когда шел дождь или становилось прохладно. Была ночь, было прохладно. Я пошарил по карманам куртки и наткнулся на пачку сигарет, с двумя сигаретами, которые в ней чисто случайно остались. Закурил, задумался, понял, что это не все, что меня так тревожило, было что-то еще, то самое смутное, непонятное чувство, какая-то картинка, мысль, идея… Но что это было. Спички… это хорошо… Я закурил… Курил я жадно, быстро, почти не затягиваясь, так сильно было желание и так не хотелось отвлекаться от размышлений… Вторую сигарету я не выкурил до конца и сбросил с балкона вниз, подчиняясь импульсу, который неожиданно возник в сознании: это последняя сигарета… Я видел, как ее огонек тает, как он уменьшается, как летит к основанию дома… Вот оно! И перед глазами возникла картинка: Машенька, ревущая в кладовой комнате…
Я сложился, неловко втянул голову в плечи, картинка не пропадала, неужели это оно? Я прошел в гостиную, лег на диван и закрыл глаза. Картинка не проходила. Очень скоро я все расставил по своим местам.
Глава сороковая
Ночной разговор
Я так и не смог заснуть. Наверное, такое чувство бывает у великих математиков, когда неразрешимое уравнение неожиданно получается… думаешь, думаешь, а оно вот — сложилось! И ты чувствуешь такое наслаждение, понимаешь, что ты гений! А каково тебе, если ты театральный режиссер и разрешаешь проблему, которая становится ключевой в твоей новой пьесе? Вот именно! Я чувствовал дикий восторг, неописуемый, и оттого еще более сладостный…
В два часа ночи я услышал шорох… Оказалось, Машенька проснулась. Она стояла в дверях гостиной и смотрела на меня, смотревшего телевизор: я включил спортивный канал с футболом и смотрел его без звука, а зачем, и так все ясно…
— Извините, я крепко заснула, мне пора домой… вызовите такси, Павел Алексеевич, пожалуйста.
— Машенька, поздно уже…
— Да, да… вызовите такси, я поеду… я тут глупостей наговорила, не обращайте на них внимание, хорошо?
— Машенька…
— Ну, пожалуйста, вызовите такси… — она говорила это каким-то непонятно капризным тоном, казалось, что-то ей мешает трезво мыслить…
— Машенька, я хочу, чтобы ты осталась, осталась со мной… навсегда осталась, ты меня понимаешь?
— Глупости… вы бы не оставили меня одну в спальне… разве вы можете оставить кого-то одного в спальне, а себе постелить в гостиной и говорить, чтобы она осталась? Зачем оставаться, если вы в гостиной, а я в спальне, и вообще…
— Господи, Машенька, неужели ты не понимаешь?
— Ну что я должна понимать… какой вы нерешительный, право…
— Машенька… я ни к кому так не относился, как к тебе. И ни к кому не испытывал такого чувства, как к тебе. И я действительно хочу, чтобы ты осталась со мной… но я не хочу, чтобы все между нами было банально, так, как с другими. Ты — это не другие. Мне не нужен секс с тобой ради секса. Мне не нужно, чтобы ты становилась вечной домохозяйкой, мне не нужно, чтобы ты была просто любовницей или просто женой…
— Ой, что вы намутили, Павел Алексеевич, вы меня совершенно запутали… может, разберитесь с собой, а потом мне позвоните, хорошо? Мы встретимся, поговорим…
Я вижу, как она уходит, как отгораживается от меня, как ставит между нами стеклянный экран… Еще мгновение, второе — и экран совершенно опуститься и она не успеет услышать то, что я собрался ей сказать.
— Машенька… Вы нужны мне… я хочу, чтобы вы сыграли роль в моем новом спектакле…
Экран рассыпается… Пробил…
— Что? Что вы сказали только что?
— Ну вот… Наконец-то ты меня слышишь…
— Вы хотите дать мне роль? Почему? Почему роль? Я ничего в вас не понимаю… Какой вы странный человек, право слово…
— Пойдемте на кухню, Машенька. Я приготовлю кофе, и мы обо всем поговорим.
— Идемте, Павел Алексеевич… как все это странно… Очень все странно…
И мы идем на кухню, а она что-то бормочет себе под нос, идет, постоянно пожимая плечами. Ну что же, девочка, теперь у тебя начинается новый этап жизни, посмотрим, чего ты стоишь на самом-то деле…