Премьера вызвала фурор! Действительный фурор… Началось с того, что грим Серафимы оказался неожиданно похожим на обычную прическу Новеллы Матвиенко. А ту еще и ее костюм, совершенно стилизованный под современность. А когда Серафима со сцены заявляла, что у нее такие связи, и что она обязательно построит в центре королевства огромную башню, пусть ей для этого придется снести королевский дворец и поссориться с соседями, я увидел, что публика млеет, и не спускает с Хозяйки глаз…
Пиком оказалась та сцена, где Мачеха хозяйкой приходит в королевский дворец. Она расталкивает придворных и заявляет, что теперь точно башня будет построено, что все сделано по закону. Только теперь ей надо башню опробовать. Стражник приносит точную копию небоскреба-кукурузины, которой Серафима, удобно устроившись на королевском троне, начинает онанировать, запустив кукурузину прямо под подол платья… Серафима делает это лихо, нагло, расставив ноги так широко, что видно исподнее белье, разошлась, однако, зал просто колышет от ее каждого вздоха, вот она достигает оргазма…
И в эту самую секунду Новелла встала и вышла из ложи. За ней последовала вся ее придворная рать. А вот Новицкий остался. Интересно, зачем? Чтобы вынести мне смертельный приговор?
Публика же визжала от восторга… Да, из них никто не пойдет протестовать против кукурузины, времена не те, слишком много проблем и без этого. А вот поаплодировать, проявить свою гражданскую солидарность — почему бы и нет… Это ведь безопасно… Работа Раскина была ювелирной. Это его реплики сделали пьесу актуальной и настолько современной. Публика только не знала, что реплик написано великое множество и от спектакля к спектаклю они будут меняться (вот он, рецепт от Турандот в действии).
Смотрю — и голая фея пришлась ко двору… На нее точно будет ходить толпа мужиков… Это тоже есть плюс… Надо иметь смазливую актрису, от которой млеют мужики…
Машенька… А Машенька пришлась ко двору. Свеженькое, светлое личико, хорошее чувство сцены, она вписалась в спектакль очень органично и ничем его не испортила. Я уже стал размышлять о том, чтобы отойти от того правила, которое когда-то завел себе для жизни: жена режиссера не должна быть актрисой. Я всегда считал, что актриса, да еще в театре, которым ты командуешь, слишком быстро подминает весь театр под себя. А это недопустимо есть…
Но Машенька — это особый случай. Или я так хочу себе думать? Странно, неужели она может стать обычной заурядной стервой с претензиями, какими становятся большинство подающих надежды актрис?
А вот и конец спектакля — и бурные аплодисменты, и дикий рев публики, и поклоны, на которые я выхожу, понимаю, что это все-таки не просто успех, это — триумф! Что же, теперь остается только ждать, ждать, как все разрешиться…
Глава сорок пятая. Финальная
А Золушка все-таки forever
Наверное, это был самый странный и волнительный день в моей жизни. День, когда я мог полностью провалиться, а испытал вместо этого настоящий триумф.
В такие минуты ты не ощущаешь счастья, подъем, понимание того, что произошло приходит намного позже, намного позже, намного… Машенька? Он там, на сцене, среди актеров, вся в слезах — на этот раз слезах радости… Я замечаю, что Мария тоже на сцене, но постоянно следит глазами за мной — ей важна моя реакция. Я киваю головой и показываю жестом: все ОК! Да, у Мари с карьерой проблемы не будет. Она еще лет двадцать может спокойно эксплуатировать свою внешность, куда там двадцать — двадцать пять минимум! Двадцать пять минимум, да…
Вот, как всегда, начинаю повторяться, следовательно, мой мозг находится на грани нервного срыва. Теперь все, что мне надо — это оказаться у себя в кабинете, месте, где меня никто не будет трогать. Это актеры сейчас будут обмывать премьеру, их право. По еще одной традиции я никогда не участвую в премьерных попойках. Я провожу ночь у себя в кабинете, для этого в ней есть удобный диванчик и дежурная постель.
Но сегодня был особый день: в кабинете мне уединиться не дали. Там сидели Малечкин и Новицкий, никого больше из окружения Новицкого не было. Как только я вошел, Стасик Малечкин подчеркнуто вежливо поклонился, и по большой окружности обошел меня, после чего вышел, нет, скорее выскочил, в коридор.
— Да, Павел Алексеевич, простите вашего покорного слугу, что он потревожил ваш послепремьерный покой…
Голос Новицкого был тихим, но четким… Я же не мог отвечать, слова не приходили мне на ум… Я просто сел в кресло и пошевелил рукой, как бы соглашаясь со своим собеседником…