Отходим и раз, два, три, от архидемона беги (Беги, дорогая, беги Беги ради папы). Он отвлекся и не успел меня поймать, я рванула по коридору, слыша сзади утробное рычание. Разозлила.
Обернулась лишь, чтобы впитать в себя образ этого потрясающего демона: подкачанное тело, длинные красные волосы, янтарные глаза, слегка заостренные уши, черные трусы, татуировка на груди в виде крыла, расстегнутая рубашка и штаны, которые он натягивает, крича мне своими прекрасными губами, что мне конец. Знаю, милый, знаю.
Рывок вправо, и я лечу в открытое окно, сальто (люблю позерство), и я на земле, несусь сквозь сад, слыша, как раздает приказы мой принц.
Эх, не будь ты демоном, а я мракоборцем…
4 часть
Вот дура, боже мой, какая я дура! Бежать, точнее, убегать было не впервой, но не от долбаного архидемона!
Я давно покинула сад и прилегающие к замку территории. Волосы мои опять стали короткими, заклинание окончило свое действие, к тому же я переоделась, специально подготовила для себя запасную одежду и спрятала в парке. Так какого я бегу, спросите вы. Боязно, ох, как боязно мне.
Не-е-ет, не демона боюсь, отца. Он у меня, как и я, мракоборец, носит знаменитое имя, Левиафан, и убьет меня, если узнает… “Ой, святые мракоборцы, только б не узнал” — молилась я, подходя к дому.
Вдох, выдох, вдох, выдох…Меня убьют!!
— Дзинь-дзинь, — это я нажала на звонок, оповещая отца, что его непутевая дочь вернулась с задания. За дверью раздались шаги.
— Бегу-бегу, — приглушенно. Я слышу, как шумит ключ, открывая дверь, и пытаюсь начать дышать. Хоть бы не заметил ничего.
Дверь открывается, и на меня налетает вихрь.
— Доченька! — кричат мне в ухо и сжимают в объятьях так, что хрустит позвонок. — Милая моя девочка! Солнышко мое, как ты?!
— Отец, я ща сдохну, — вырывается, и меня бережно отпускают, стряхивая с одежды невидимые пылинки.
— Проходи, милая, — лепечет отец, лавируя между мебелью и продвигаясь на кухню. Кстати, дом у нас небольшой, а папа у меня большой, два метра в высоту, полтора в ширину. А еще он лысый, нет, не потому что волосы не растут, просто, когда я была меленькой, мне очень нравилось играть с папиными волосами, выдергивая их из головы. Поэтому отец решил, что ему и лысым хорошо. Как бы я не уговаривала его отрастить волосы, он лишь отнекивался.
Отец, заботливо поправив кружевной розовый фартук, который я сшила ему лет в десять, поинтересовался:
— Кринделёкк, будешь кушать? Я блинчики испек, — да, знаю, не похож он на зверского мракоборца. Но это только сейчас, когда он у плиты напевает глупую мелодию попсовой песенки, крутя при этом бедрами и стараясь не задеть своими ручищами полку, иначе опять придется вешать.
— Нет, папуль, я не голодна, — тишина, я вижу, как отец медленно поворачивает голову ко мне, в его руках мелькает нож, больше похожий на тесак, он переспрашивает:
— Как не голодна? — и в этом тоне все: упрек, обида, слезы, которые мелькают в карих глазах. Он опускается на стул… Началось.
Всхлип.
— Я готовил, — всхлип, — я старался, — а голос дрожит, будто я не есть отказалась, а как минимум убила на его глазах человека. Я подхожу к отцу, целую в щеку и говорю:
— Папа, миленький, я поела на приеме, правда, — на меня поднимаются заплаканные глаза, и тут же меня стискивают в крепких объятиях, при этом покачивая. Тут он замирает, и я понимаю, что это конец.
— Что это? — о, этот тон, пора заказывать гроб и мне, и моему горе-целователю.
— Что именно? — уточняю я. Вдруг пронесет.
— На твоей шее, что это? — я оглядываю себя: шею не видно, конечно, но на плечах есть засосы. Мракоборцы хреновы.
— Я плойкой обожглась, — главное, верить в то, что сказала, главное, верить. Его взгляд, тяжелый, выпытывающий, обещающий расправу за ложь.
— Обожглась, говоришь? — спрашивает он строго. Пауза, которую я могла не пережить. — Больно было, кренделёк? — святые мракоборцы, я чуть не поседела.
— Нет, папуль, терпимо, — вырываюсь из объятий под неодобрительное сопение отца. — Я устала, лягу спать, — говорю, выходя из кухни и направляясь к лестнице на второй этаж.
— Милая, — окликает меня отец. Я поворачиваюсь. — К тебе никто не приставал? — мракоборцы, откуда он ружье достал? Отец стоял около плиты и перезаряжал оружие.
— Нет, папуль, — сглотнув, отвечаю я.
— Хорошо, — какой-то демонический блеск загорается в его глазах. Святые мракоборцы, мне страшно, кто-нибудь, вызовите экзорциста. Он аккуратно кладет ружье на стол, вытирая розовым полотенчиком пыль. — А Владислава видела? — напевая песенку, спросил он.