Шкурник имеет поворот. Звуки из последней камеры почти не доносятся.
А там, пригнувшись, мечась световым кругом по желтому в выбоинах потолку и стенам, беспорядочно рубил лопатой Булкин, черкая ею по суглинку и тратя удары зря. И для двух человек эта комнатка маловата, а для трех, потом четырех невыносима.
Булкин лежал под навалившимся сверху телами, фонарик слетел с его головы и упёрся пучком света в стену, и та показалась скорчившемуся от боли Булкину скомканным листом старой бумаги, перевернутым.
Глава 35
На горе, большой и дикой, между огромными как вселенная ярами — Бабьим да Репяховым — на мысу, носом почти касающемся улицы Кирилловской, если б не стадион «Спартак»… Короче говоря на этой горе прячутся за деревьями корпуса психиатрической больницы — Павловки. Есть там церковь — древняя церковь, Кирилловская. Есть при ней трапезная — бывший дореволюционный морг, и морг — бывшая дореволюционная прачечная, красно-белый домик в духе баварских особняков. Между корпусами, старинными да советских времен, проложены дороги, стоят при обочинах скульптуры аллегорические, например Дона Кихота — его ведь считали сумасшедшим.
Многие здания изукрашены граффити самого высокого художественного качества, и только один двухэтажный корпус, что лежит выше всего, как если подниматься по дороге к густой Кирилловской роще, мрачен и неприступен. И окружает его здоровенная шероховатая стена с колючей проволокой — не перелезешь, не перескочишь. А на углу башенка с прожектором. И у ворот, чуть ли не бронированных, тоже прожекторы.
Внутри учреждение — центр судебно-психиатрической экспертизы.
Часа за полтора до того, как заварилась каша на Смородинском спуске — к нему по прямой близко, а добираться долго, через пропасть Репяхового яра и Подольский спуск — в одну камеру, или палату, без разницы — на втором этаже вошла докторша. Бейджик на ее груди сообщал, если присмотреться, фио. Дарья Алексеевна Пронина. Там еще был маленький ее портрет, фотка, и хоть тебе тридцать лет и пригожа собой, а в паспорте и на бейджике будешь как уродливый гном. Таковы законы фотографического искусства!
— Юлий Николаевич? — позвала она мужчину в кепке. Тот стоял и глядел в окно через решетку. В зелени буйных крон высился громадный недострой — институт социальной и судебной психиатрии и наркологии, несколько корпусов, причудливо соединенных.
Юлий Николаевич не обернулся, голос его смеялся:
— Пришли меня отпустить?
— Нет.
— Разве еще не началось?
— Ну…
— Что, в городе уже плохо со связью? Не можете связаться с родственниками?
Он говорил и продолжал смотреть в окно. Под корпусом экспертизы прошло трое ребят — и по грунтовке скрылись в роще.
Прониной неприятно общаться со спиной, но еще более неприятно было когда Кухмистеров смотрел на нее немигающими, темными глазами, где белка было так мало, будто не существовало вовсе. Может дело в прищуре, в массивных безволосых бровях? А может потому он в кепке? Как бы показать его окулисту?
Профессора Кухмистерова привезли недавно. В первый день он вел себя не как видный биохимик, цитолог — лупил ногами в дверь и матерился. До водворения он пытался прорваться лично к президенту, чтобы сообщить ему важные сведения, от которых зависела безопасность не только страны, но и всей планеты. Вместо приема у президента Юлий Николаевич попал сюда.
Пронина каждый раз записывала на смартфон его бред о том, что Кухмистеров работает в секретной подземной лаборатории, относящейся к проекту «Лазарь» — конечно же, на Байковой горе, под институтом эпидемиологии, где же еще? И что там одна из сотрудниц, по имени Кира — не совсем человек, не в нашем привычном понимании, Кухмистеров говорил про ее красные глаза и кошачьи зрачки, и что это не линзы, потому что зрачки меняли размер.
Иногда Пронина задавала уточняющие вопросы, желая лучше уразуметь описываемую картину, а Кухмистеров говорил — она ему не верит, но всё равно рассказывал, что знает имя нулевого пациента, и про работу на каких-то смотрящих, сыпал научными терминами.
— Я могу всё доказать, — убеждал он, — Пройдемся со мной в Протасов яр, я покажу вход в нашу лабораторию.
— Заманчиво, но попозже, — уклонялась Пронина.
И он плёл, плёл. Дескать, когда началась катавасия с лайнером «Вуду» и на пароме через Ла-Манш, то сотрудники лаборатории поняли, что произошла утечка того, над чем они работали, и случислось это, нарочно или нет, посредством смотрящих, ведь они также имели доступ к материалам исследований. Некоторые сотрудники решили привлечь внимание к засекреченному, кто тайно от смотрящих, кто в открытую, как сам Юлий Николаевич.