Сейчас он снова в сердце, но оно не бьется. Никто не едет. Кто мог, тот уехал. Кто не мог, умер и ожил, таковы теперь законы природы.
— Только я их попираю! — расставив руки, одну с ломиком, другую просто так, сообщил Токсик небесам.
Небеса вняли и послали знак. Это был реактивный след, постепенно распушиваемый за истребителем, светлой черточкой плывущем в синеве.
— Вот кто ближе к богу! — Токсик поразился собственной мудрости и ждал одобрения. Но бульвару, что начинался впереди, с его каштанами по бокам и тополями посередке, было плевать. И домам вдоль бульвара плевать. Несмело, из-за окон выглядывали схоронившиеся жители.
— Ссыкуны привет! — Токсик шутовски присел, — Спускайтесь сюда! Флэш-моб! Дойди до Крещатика в условиях зомби-апокалипсиса! Ну!
Смотрят на него. Не понимают его. Задал им загадку. Один против всех. Против мира. И не боится. Часть нового мира, вот он кто.
Теперь можно всё.
— А светофоры еще работают, — удивился Токсик, когда красный человечек сменился зеленым. И со скрежетом ведя ломом по кованой ограде скверика внутри бульвара, он зашагал в сторону Крещатика.
Глава 38
Не глас трубный в ушах, но громкое техно твоего пульса. Лида забралась вдоль наклонной бровки опорной стены наверх, в сонный тупик зеленого двора при хрущовке. За нею высился заросший деревьями склон с дверями погребов, мысом приближающийся к тупику и далее огибающий Дом Художников, что белой громадой в сплошных балконах торчал из низины под опорной стеной.
У края стены, отгороженная от пропасти металлической оградой, за дом вела тропа, перегороженная местами буреломом. Другая тропа, из потрескавшегося в жару суглинка, вилась, поднимаясь по ребру мыса под сенью вишен и груш.
Лида решила, что чем продираться завалами веток, лучше лезть наверх. К тому же она вспомнила, как уже была здесь давно, в начале своего воцерковления, когда паломников в Зверинецкие пещеры водили еще через ботсад, и вот ее в составе группы повели через дыру в ботсадовском заборе, и дыра как раз находилась где-то там наверху этой горы, что зовется Собачкой. С тех пор дыру, конечно, заделали, но вдруг есть новая?
Достигнув половины высоты горы, Лида остановилась передохнуть на небольшой пустой площадке под фруктовыми деревьями, где были следы от костров, валялись бревна и обугленные кирпичи. Слева вниз уходил глубокий яр, за кленами белел Дом Художников, Лида находилась вровень с его верхней третью.
— Лечууу! — и шлепком оборвался крик, невесть чей, Лида только и успела заметить, как с верхних этажей темной фигурой упало тело.
— Боже, — Лида полезла дальше к уступу, выше коего копийными темно-серыми секциями, по гребню холма шел забор ботанического сада. Тропа через уступ шла между густых зарослей похожей на крапиву яснотки, которая совсем не жалится, и на той яснотке сидела уйма маленьких жучков-листоедов, блестящих, с зеленоватыми спинками и продольными радужными линиями по ним. Лида присела и погладила мягкие, ворсистые листья. Ей снова надо было отдохнуть.
Встала, собрав все силы поднялась к забору. Позади прутьев виднелась какая-то будка, потом перекресток аллей.
Вдоль ограды, прижимаемая кустами, орехами да вишнями шла тропа. Сбиваясь с ног, Лида двинулась по ней в поисках прорехи или вообще надеясь, что куда-то да выйдет.
— Ну нет! — по ту сторону зашагал Канарин, — Сгинь! Мертвячка, пошла вон!
Лида остановилась и взялась руками за прутья:
— Я не мертвячка!
— Врешь! — брызнул он слюной.
Она двинулась дальше, Канарин же подобрал увесистый, голый сук, остро обломанный на тонком конце, и подскочив к забору, ткнул между стальными прутьями. Лида хотела схватиться за сук и потащить на себя, но Канарин проворно отнял его обратно и сторожко шел вровень с Лидой.
Над забором, со стороны ботсада, нависали высоченные акации с диковинно большими стручками, они высохли с прошлого года и тарахтели внутри семенами. Несколько раз Канарин снова делал попытки ранить Лиду, восклицая каждый раз:
— На кол!
От тропки отделилась вниз с горы, через одичавший сад, столь же одичавшая грунтовая дорожка, и после этого места в заборе, среди десятка поперечных либо наискось приваренных для починки болванок, была дырка вместо выпиленного прута.