После этого меня отпустили. Почти. Минут через двадцать — Икари позвонили по важному делу — намечалась поездка в Министерство обороны, где нужно было сдать ещё некоторые анализы и подобрать мне подходящего «СТРАЖА»…
Я и сам не вполне понимаю, как это работает. Я был Стражем, но для меня должны были выбрать «СТРАЖА». Наверное, это были похожие слова в плане своего произношения, но разные по написанию. Иероглифические языки грешат подобными казусами. Ши-ши-ши… В любом случае, что всё это значит я пойму в ближайшее время. А до тех пор у меня было несколько минут, чтобы перевести дух.
— Хм…
Я почесал ноготком свою мягкую щёчку, разглядывая песчаный дворик; отсюда, с порога школы, накрытого тенью фасада, он был похож на своего рода полигон. В голубом небе слепило солнце, мои волосы и юбку поглаживал приятный ветерок.
Вдруг на земле зардел какой-то отблеск. Я подошёл к нему… и замер.
Это был красный след.
Перед моими глазами тотчас промелькнули солдаты, выносившие чёрный пакет. По всей видимости, один из них до этого наступил на лужицу крови. С языка так и срывается парабола: как чисто и чинно не пытайся представить душегубство, какие не придумывай для него эпифоры — «зачистка, санация или ликвидация» — убийство — это убийство. От него всегда остаётся красный след.
К сожалению, выражаясь словами классика: любая метафора — это хромая кляча. Уже сейчас налетевший ветер стремительно засыпал кровавую метку песком. Пройдёт совсем немного времени, и следы преступления совсем исчезнут. Судя по тенденции, это случится ещё до конца занятий, и когда прогремит звонок, дети, как ни в чём ни бывало, пойдут к себе домой. Последнее… даже не воззвание к справедливости, но напоминание о сотворённом горе будет похоронено из-за разницы в атмосферном давлении; попытка достучаться из могилы оказалась слишком тихой; и даже если бы призрак заорал им прямо в уши, даже если бы прямо там, у баскетбольного кольца, стояла виселица, на которой барахталась бы юная девушка, лёгкая, как шелковое платье — люди и тогда бы ничего не замечали. Они никогда ничего не замечают, если не хотят.
Сам не зная почему, я наклонился и коснулся кровавого отпечатка кончиком пальца. И вдруг случилась странная вещь: сперва мою руку пронзил лёгкий ток, а потом я заметил, краем глаза, как из лужицы в неё просочился серый тумана.
Я приподнялся и вздохнул.
Значит они были правы… В Мае действительно сидело порождение кошмара. Причём сильное — от одной этой капельки я ощутил внутри себя такую же плотность, как если бы убил трёх, а то и четырёх крокодилов. Страшно даже представить, сколько тумана в ней было изначально. Если бы это существо вырвалось наружу, школу пришлось бы отстраивать заново. Не проблема, конечно, структура позволяла, но вот школьников отстроить вряд ли получится… Получается, Икари всё сделал правильно?
Кто его знает.
Философия этики меня никогда не прельщала — она требует излишней серьёзности.
Следующие десять минут я валял дурака и рисовал узоры на песке пяткой своей туфли; затем со стороны школы показался Икари.
— Идём, — сказал мужчина и повёл меня на выход. Возле дороги нас ожидала глянцевая чёрная машина.
— Запрещено парковаться возле остановки, — заметил я механическим голосом. Икари меня проигнорировал и сел на водительское кресло. Я развалился на заднем сидении и зевнул.
— Пристегнись.
— Серьёзно?
— …
— Ладно, ладно, — я пристегнулся и стал смотреть в окно. Через пару минут последнее превратилось в своеобразный проектор, в котором кинолентой стала разворачиваться подвижная панорама городского пейзажа. Один за другим проносились офисные здания и застеклённые торговые центры. Я заметил высокий купол с неоновой вывеской: «Небула Атакует 4: Месть Голитропа!».
Кинотеатр?
Ожидаемо.
Даже при глобальном катаклизме люди требуют попкорна и зрелищ. На широких улицах, по панелькам и на перекрёстках, сновали толпы народа; в застеклённых кафешках офисные работники в потных рубашках уплетали ланч; на крышах белых многоэтажек возились чёрные человечки — самый обыкновенный полдень самого обыкновенного большого города.