— Что, не нравлюсь?
— Ты похожа на итальянку. На ангела с фрески итальянских мастеров.
Черт, дались мне эти ангелы! Правда, я имел в виду не тех идиотских, пухлых амуров, натыканных повсюду в работах старых мастеров, а трубящего ангела с фрески раннего Возрождения.
— Я похожа на грузинку. Мне никто не верит, что я француженка. А отец у меня действительно…
— Грузин?
— Корсиканец!
— Крестный отец «Коза Ностры»?
Я попытался сострить. Но подвело знание географии. Круглый двоечник — это пожизненно.
— «Коза Ностра» возникла на Сицилии. А Корсика — родина Наполеона.
— О-у!.. Как интересно!
Впрочем, разница небольшая… Я где-то читал, что мафия зародилась, как освободительное движение. Аббревиатура M. F. - (More France) — смерть французам — лозунг борьбы с захватчиками — легла в основу названия их организации, впоследствии переводимой, как «Моя семья». Наполеон тоже начинал, как освободитель. А закончил — известно каждому школьнику (даже такому незадачливому, как я) покорителем мира и пупом Вселенной. Короче, и у тех, и у этого просматривались явные признаки деградации. Я уж не говорю, о количестве загубленных душ в результате их творчества…
Мы тоже начали романтично: провалялись три дня на моей широкой и жесткой кровати… Если совсем кратко и без поэтического придыхания, то ели, спали и трахались. Мы стали растениями, тянущимися к солнцу или зверушками, отогревающими друг друга. То есть жили там, в высшей точке блаженства, о котором мечтают, слагают стихи, песни, поэмы и прочую ерунду, окрашенную этим сладостно-таинственным, щемящим чувством влечения друг к другу и вспоминают потом все оставшиеся дни. И охраняют это от посторонних взглядов, как величайшую тайну, подаренную тебе. Вообще, это состояние описывать опасно, а по большому счету невозможно. Получится или лживо, или, что страшнее — пошло. Я и не стану. Скажу лишь, кто его испытал — поймет меня.
Еще мы говорили. Нас будто прорвало… Мы раскрывались друг перед другом без опаски показаться самими собой.
По-русски она говорила почти без акцента. Сорбонна (филологический факультет), 10 лет проживания в Москве, учителя русской театральной школы, поставившей ей язык, и, наконец, театральная общага, сделали свое дело — говорила она свободным современным языком. При этом страшно материлась и выдавала убойные фразочки на манер «Я вас умоляю!» или «Может, тебе еще и пососать?» (По-французски, очевидно, очень смешно звучит «пососать»). Общага оказалась сильнее русской театральной школы.
Когда в первый раз она мне сказала: «Я вас умоляю!», сделав при этом кокетливый жест, типа, «брось трепаться», я опешил…
— Откуда это у тебя, девочка?
— Что? — не поняла она.
— Эти одесские пошлости.
— А что… у нас все так говорят…
Ну, с матом-то всё было ясно. Общеизвестно, иностранцы русский мат просто обожают. Я слушал однажды азербайджанца, говорящего со своим земляком: «Тыр, пыр, абракадабра, пиздец, тары-бары-растабары, еб твою мать, шуры, бля, муры» и т. д. Мне было приятно, что я кое-что понимаю…
Впрочем, Аня матом не ругалась. Она на нем говорила, причем с каким-то восторгом произнося матерные слова.
Я как-то спросил, а как это будет по-французски, научи. Она воскликнула (от волнения даже съехав на акцент):
— Это ужасно, плёхо… Фу!
А с «пососать» вышла такая история.
Ее достал один очень въедливый режиссер-экспериментатор.
— Психологический театр умер, — вещал он, — его нет в принципе! Надо двигаться… выражать свои чувства движением, пластикой.
И всё в том же духе.
— Шесть часов репетировали какую-то ерунду, — рассказывала Анна, — прыгали, как идиоты… что-то изображали… Наконец, я не выдержала — села на стул, думаю, а пошел он в болото!
А он подбегает… весь в творческом экстазе…