Справка: Изольду звали Ира, Джульетту — Варя. Вообще-то я знал их настоящие имена, просто захотелось придать нашим отношениям шарму. Захотелось немного романтики. Тем более Варя на Джульетту чем-то смахивала: глаза горят, маленькая, наглая…
Больше ни романтики, ни шарму не хотелось…
— Ладно-ладно… черт с тобой!
Я, как всегда, сдался под натиском объективных причин и принял компромиссное решение.
— Ты, Ирка, раздеваешься целиком, а эта маленькая лгунья — по пояс.
— Чего это я лгунья?
— Уплочено за два тела, так? Скажи, так?
— Ну…
— А получил — полтора. Как говорится — всучили «куклу».
— Кто — кукла? Я — кукла?! Ну, ты и жлоб, художник!
Она не находила слов и задыхалась от негодования.
— Ну… гад! А души! Женские души, сволочь… Разве они уже ничего не стоят?!
— Я тебе, Варя, не Мефистофель — души скупать… к тому же такую бесстыжую, как твоя… деньгами, понимаешь, сорить…
— Ты тут давай не умничай, Мефистофель! К тебе женщины, между прочим, пришли. И они жаждут любви! А он тут торгуется, как последняя скряга. Подать сюда любовь на серебряном подносе… в яблоках!
Она сделала непередаваемый жест, подзывая несуществующего халдея.
— Господи, спаси, сохрани! Господи, Боже ж ты мой… как трахаться хочется, мама дорогая!
— Потерпишь.
— Слушай, у меня такое ощущение, — сказала Варя, — что «эти дела» как-то сами собой закончились…
— А может, их и не было вовсе?
— Скажешь тоже! Дурак такой… Каждый месяц — вынь и положь.
— Ой, только не надо ничего выкладывать…
Варя кинулась на меня со своими кулачками. Я хохотал и отбивался.
— Сволочь! Ирка, он нас не хочет. Давай его в натуре изнасилуем! Строит из себя тут, понимаешь, «даму с собачкой»!
— Собачка-то здесь причем?
— А притом! Выпендриваешься много.
— Фюрер всегда прав!
— Ой, ой, ой! фюрер хренов… Прям, щас расплачусь!
— Вот что, птичка, ты тут не очень-то чирикай… за мной большие люди стоят…
Я ткнут пальцем ввысь — на свой облезлый потолок.
— Такие большие — сюда не поместятся…
— Ой, да кто ты такой? Боже ж ты мой, насмешил, ей богу…
— Запомни, дэвочк мой, — сказал я хриплым назидательным тоном, пародируя некий собирательный образ бандита, — я — художник в законе. Меня САМ короновал! Мы на государство не работаем. Как ссученный сабак Церетели. Сечешь? За меня и на том свете дружки на куски порвут. А на этот — по частям отправят. Для освидетельствования.
— Ой, не гони… базар завел кучерявый… Репин-Айвазовский.
— Дочь моя, не произноси имя творца всуе. Я есмь выпивка и закусь, сошедшая с небес: приходящий ко мне не будет алкать, и верящий в меня — не будет жаждать никогда.
— Ирк, я умру, ей богу… этот Айвазовский меня уморит в натуре!
Варя так по-детски непосредственно вступила в наш диалог-игру, что казалось ничего на свете веселее не бывает. При этом хохотала, как сумасшедшая.
Я балдел. На мой безответственный треп она реагировала, будто ничего на свете смешнее не слышала.
— Я дам вам есть плоть мою и пить кровь мою…
— Дай! О, Учитель, я жажду плоти твоей!
— Ты слаще морковки чего-нибудь ела?
— Не-а… только надкусывала. У таких крутых, как ты, художников. Хрум-хрум. Хочешь, попробуем?
— Давай, начинай…
— Не боишься? Морковку отхрумкаю — чем тогда думать будешь, картины сочинять?
— Ах, Варя, Варя — быть тебе главным референтом в министерстве Культуры, с таким-то глубоким познанием творческого процесса.
— Чей-то?
— Зришь в корень.
— Ир, кто про что, а наш — вшивый — про баню. На хрена мне твой корень!
Потом она вдруг загрустила, также неожиданно, как минуту назад хохотала. Сидит — сама не своя. Я даже заволновался.
— Ты чего?
— У меня мечта есть, — сказала она таинственно. — Смеяться не будешь?
— Кто — я? Зуб даю.
— Не, ну честно!
— Художник в законе за базар отвечает.
— Да, ладно… надоел. Базар ты в законе…
Варя долго молчала. Потом совершенно серьезно объявила:
— Я хочу, чтобы у нас с Иркой «эти дела» совпадали по дням. Тогда бы мы всегда были вместе. Вот. А так — то ее ждешь, то у меня начинается…
Смеяться я не стал. Я подумал, как жаль, что жизнь все-таки такая подлая штука, если сокровенные мечты — в этом. Ира тоже молчала. Ей было двадцать четыре. Семь лет в таком возрасте — разница огромная. Было ясно, что она для нее и мать, и старшая сестра, и лучшая подруга. То есть — всё.
Несмотря на Варины неисполнимые мечты, ночь продолжалась весело. Варя была смешливой девчонкой. И собеседницей оказалась интересной. Она въезжала в любую шутку, при этом сама была актрисой с богатым амплуа. Но, главное, при ее загнанном положении, она была абсолютно свободна. Свободна — до беспечности.