— Хозяюшка, что можно на эту сумму… употребить?
— «Дирол» без сахара могу дать пожевать, — развеселилась Вера и вытащила изо рта свою жвачку, — хочешь?
Мне она объясняла:
— С этими алкашами — чума! Чего только не тащат. И книги, и посуду, и женины тряпки… Золото один притащил… без пробы, прикинь! Я ничего не беру. На фиг надо. Светка, вот та берет. Сумками барахло домой таскает! Чума!
Светка — ее подруга и сменщица. Довольно вульгарная девица.
Вера работала в ночной палатке, сутки через сутки. Палатка находилась на отшибе — в стороне от станции. Хоть и заварена витрина решетками, и засов крепкий, всё равно, говорит, страшно бывает. Тут такие типы ночами бродят. Один чучмек меня месяц терроризировал. Не откроешь, — говорит, — убью!
— Открыла?
— Ага. На свою задницу приключенья искать? Он знаешь какой страшный! Натуральный маньяк. Я, как он приходил, свет гасила, на пол ложилась и — молчок. Сколько б он ни орал. Отвадила…
— Как?
— Ментам сдала. Они ж у меня тут тоже пасутся.
— С ними тоже, поди, проблемы?
— Нормально. С ними хозяин разбирается. А однажды меня тут грабанули в натуре! Машина тормознула, парень подходит. Резкий такой! Схватил за грудки, к окошку притянул и — нож прямо к горлу! Деньги, говорит, и бутылку водки! И не рыпайся. Какой рыпаться — поджилки трясутся — мама дорогая! Я схватила из кучи… где у меня мелкие деньги лежат, я ж не дура, — смеется, — ну… десятки, полтинники, — а он не глядя, за пазуху всё сунул, водку взял — и бегом к тачке. Чума! у меня ж тогда выручки — штук пятнадцать было.
Вера жила на станции Тучково. Поселок, километрах в восьмидесяти от Москвы. Жила с матерью, сыном и мужем Димкой. Димка — пацан, ее ровесник, лет двадцати с хвостиком. Дом, как я понял — постройка на две семьи.
Зачем мне всё это было нужно — не знаю. Я просто уже не мог сам с собою. Я дошел до конца. Впереди я почти физически ощущал край. Мертвая зона, мрачный пустырь, куда мне ступать было страшно.
А с Верой — легко и пьяно. Иллюзия легкости, иллюзия счастья, иллюзия любви…
А что не иллюзия в этом скорбном мире?
Впрочем, была одна крохотная реальность…
Ее малыш — Антошка.
41
Ты и вправду хрупок?
Так остерегайся детских ручонок!
Дитя не может жить,
хрупкое на пути не круша…
Однажды я подошел к палатке вечером. Была зима. В освещенном изнутри помещении их было хорошо видно. Я сразу догадался — к Вере приехали муж и сынишка. Я долго стоял и смотрел на них, не решаясь приблизиться. Я был слегка пьян.
Подошел, как сторонний покупатель — спросил какой-то выпивки. Вера, после легкого замешательства, неожиданно сказала: «Заходи».
Я зашел. Димка встрепенулся. Пристально посмотрел на меня.
— Так это он и есть?
— Он, — сказала Вера просто.
— Пить будешь? — предложил Димка.
— Буду, — сказал я, мало осознавая свои действия.
— А это мой сын Антошка, — показала Вера на малыша и, щелкнув его по носу, пропела: «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку».
— Дя!
Он утвердительно шлепнул себя по коленке.
— Кар-тёшку!
Малышу было годика три. Очень серьезный был гражданин.
— Видишь, кто к нам пришел? — спросила Вера.
— Дя-дя!
Малыш потянул ручонки ко мне. Он посмотрел на меня с интересом — распахнул два небесных своих окна, и я увидел иной, совершенно неведомый мне мир!
Ч-черт — меня, как током пробило. Я мог ожидать всего, что угодно — только не этого! Этого доверия и любви, выдаваемого авансом так щедро. Что здесь было больше: простоты, природного ума, чистоты чувства? Что это за семья? Что за люди?
Меня переклинило. Я поплыл в их таком теплом, уютном мирке… таком желанном и таком невозможном! Мне становилось невыносимо стыдно. Перед Димкой, перед их сыном, перед всей их семьей. За себя, за свои черные мысли, за свою бестолковую безнадежную никому не нужную жизнь, за само свое существование на земле. Куда я полез? Кто мне дал право? Порождение Франкенштейна просилось к теплу: «Я такой же, как вы, я чувствую холод. Меня знобит, душа моя плачет, рвется на части! Пустите, пустите меня к очагу!»