– Зачем стараешься меня вытащить? – спросила мать Лены.
А Мишка в аиле видел, как издала его мать горловой протяжный звук. А Денис будто ответил таким же гортанным пением.
У Белухи же Денис говорил:
– Я хотел попробовать, и отцовские духи, о которых он мне в детстве рассказывал, помогли мне легко и просто.
– А я при чем?
– Чувствую, что вы не готовы уходить. Не знаю, почему, но светлые духи вас не пускают.
– А здесь что мы делаем?
– Отвечаем на эти вопросы.
И тут расступились облака, обнажив белоснежную вершину. И так она засияла на солнце, что глазам стало больно. И тут же выступили слезы у матери Лены.
– Я убила его.
– А Миша думает, что это сделала Лена. Ненавидеть её старается.
– Если я вернусь, чтобы рассказать, пообещай, что отпустишь меня потом.
Денис в аиле открыл глаза как раз тогда, когда вошла Лена. Денис встал, снял с плеча Лены птицу. Сунул под кофту матери Лены. Замерла птичка на груди и вдруг осела кофта, будто внутрь тела провалилась птица. И тогда уже мать Лены открыла глаза.
Потом Денис, стоя у входа в аил, смотрел, как у костра сидели мать, дочь и сын, и разговаривали.
На рассвете мать Лены умерла.
УАЗик казаха, груженый Темировским холодильником и самим Темировым с перебинтованным животом, подъехал к могильнику. А там их уже ждала машина Эде.
– Мы вас ждем уже шесть часов, – Эде заглянула в машину казаха.
– В каком смысле «ждем»? – спросил Темиров.
– Он ждет, – Эде показала в сторону своей машины, где на переднем сиденье спал Амыр.
Позже ехали по степи в УАЗике казаха. Казах за рулем, рядом Амыр в освещенную фарами степь через лобовуху вглядывался, позади – Эде с дремлющим Темировым. Вдруг Темиров проснулся:
– Надо глянуть, как она там?
Остановился, вышел казах, открыл холодильник. Внутри мумия, обложенная пластиковыми капсулами со льдом, как в переносных холодильниках. Достал одну, потряс – водичка плещется.
– Не очень. На сколько-то часов хватит, а потом…
– Ничего я так не вижу, – сказал вдруг Амыр.
– А чё надо-то? – хлопнул дверью холодильника казах.
Амыр открыл дверь, спрыгнул в степь. Вышел в свет фар, повертел головой и пошел прямо.
– Езжай за ним! Чего встал? – прикрикнула Эде на казаха.
Вернулся казах в машину, тронулся, повертел руль, «поймав» светом фар мальчонку. И поехал осторожно за ним.
Так и двигались в ночи: шел мальчик впереди, а за ним УАЗик. В кабине же Эде рассказывала, что случилось накануне:
– Он заболел. Еще в гостинице. Температура – сорок. И вот тогда-то он заговорил. Вернее, бредил… Был он с нашим мальчиком. Они играли, оказывается. Потом оба на спор в Чую вошли, и нашего понесло. Амыр быстро выбрался и видел тебя, – это она к Темирову обращалась, – как побежал ты, как в воду кинулся, как плыть было невозможно… Только нестись с потоком. Но наш мальчик уже тогда погиб, ударился головой о камень. И его тело просто несло, а за ним и тебя… И уже без сознания тебя вынесло тогда. А нашего сына через много километров.
– Откуда он знает? – спросил Темиров.
– Не знаю… В общем, потом жар спал, очнулся он и сказал, что нужно приехать сюда и тебя дождаться.
– Потому что мумию на старом месте хоронить нельзя?
– Да. Почти именно так и сказал.
А в морге были Алексей и Мозолев. Еще днём. И были настолько шокированы, глядя на трупы на холодильных полках, что Мозолев выбежал из морга и блевал. Было бы, правда, чем, но позывы долго не прекращались. Следом вышел ошарашенный Алексей и произнес:
– Что-то мне тоже теперь кажется, что мумию лучше похоронить…
Спустя сутки Лена с Мишей садились в междугородний автобус. И, грузя чемоданы в багажный отсек, столкнулась Лена с Мозолевым.
– Здрасте, – сказал Мозолев.
– Здравствуйте, – ответила Лена. – У нас шестнадцатое и семнадцатое.
Зачем сказала – сама не поняла.
– Получается, я сразу за вами, – отозвался Мозолев.
И обоим почему-то стало приятно на душе.
Полицейские ленты висели на воротах сожжённой плантации. Вокруг дома Бирке – такие же. По поселку фланировали Горно-Алтайские полицейские машины. Местные вовсе не проявляли к ним интереса, спокойно шли по своим делам. И странное складывалось от этого ощущение – будто ничего такого-эдакого и не было, но будто всё-таки что-то да и было… Ну, или грядет… Что-то несомненно-серьезное…
Наверное, в этих краях постоянно так.