На станции «Зона Правды» он не был, кажется, никогда. Он не помнил ни этих безлюдных улиц, ни домов, ни высокой, в три-четыре человеческих роста гладкой стены с колючей проволокой наверху. Проволока придавала Зоне зловещий вид, и он даже на секунду засомневался, стоит ли попадать на ту сторону.
Пройдя около километра вдоль стены, он так и не обнаружил входа. Дождь лил безостановочно, ветер нёсся навстречу, бросая в лицо острые брызги. Наконец, полностью промокнув, он остановился и достал телефон.
– Привет, Ярик. Я уже полчаса хожу вдоль этой долбанной стены и никак не могу найти входа.
– А от метро направо или налево пошёл?
– Направо.
– А надо налево. Там два шага – дойдёшь до шлагбаума, скажешь, что тебя ждут.
Спрятав телефон, Дима двинулся в обратном направлении. Вот так всегда, подумал он, каждый раз я долго иду в неправильную сторону вместо того, чтобы сразу узнать, какая сторона правильная.
По пути ему не встретился ни один пешеход и не проехала ни одна машина – так пустынно было в этом районе, несмотря на большие жилые дома. Присмотревшись к домам, он заметил, что стекла во многих окнах выбиты и нигде не горит свет – они были заброшены. Проход со шлагбаумом, в самом деле, располагался чуть левее от метро, будь он внимательнее, он бы сразу его увидел. Двое охранников в бронежилетах и с автоматами болтали на входе.
– Здравствуйте, – сказал Дима. – Меня ждут.
– Кто тебя ждёт? – оглядев Диму сверху вниз, спросил один из охранников.
– Ярослав Ламиренович Штормсельц…
– Первый раз слышу. Пропуск выписан?
– Не знаю…
– Тогда проход закрыт.
Дима не удивился, это было вполне ожидаемо от Ярика. Тот и в прежние времена пытался делать вид, что он очень значимый и важный человек. Много лет назад Ярик работал в какой-то секте, члены которой верили в возможность прекращения цепи перерождений. Он там был то ли певчим, то ли пекарем, то ли писарем, то ли печником, в общем, кем-то на «п». Однажды он пригласил Диму приехать к нему на работу.
– На вахте скажешь, что ко мне, тебя сразу пропустят, – важно сказал он.
Дима приехал, охрана, естественно, его остановила и стала спрашивать, кто он и к кому, и есть ли у него пропуск.
– Я к Ярославу Ламиренычу, – ответил Дима, наивно полагая, что этими двумя словами произведёт впечатление и его немедленно впустят.
– Не знаем такого хрена… – ответили ему. – Да и в любом случае без пропуска никак.
В конце концов, Ярику пришлось прийти за ним и самому оформлять Диме пропуск. Увидев его, охранники засмеялись:
– Да что же ты сразу не сказал, что к Носатому пришёл? А то Ярослава Ламиреныча какого-то выдумал…
Вот и сейчас повторялась та же самая история. Дима снова позвонил Ярику, но тот не ответил. Минут десять-пятнадцать он звонил и звонил, стоя под дождём перед равнодушными охранниками в непромокаемых плащах, которые время от времени посматривали на него – не делает ли он чего подозрительного. Спустя полчаса Ярик ответил.
– Извини, занят был. Ну, ты где?
– Стою у входа меня, не пускают.
– Сейчас, жди.
Ещё через полчаса Ярик принёс пропуск. Дима к этому моменту уже пожалел, что дал согласие на работу в Зоне Правды и успел пообещать самому себе, что если через пять минут тот не явится, то он уйдёт отсюда.
Территория Зоны была огромной. Они шли и шли по пустынным улицам мимо покинутых обветшалых домов с выбитыми стёклами и черными провалами подъездов. Асфальт под ногами потрескался и пророс травой, вдоль дороги стояли сломанные скамьи, попадались детские городки, в которых наверно не было детей уже много лет. Можно было подумать, что здесь люди проиграли войну пришельцам и те, победив, улетели, потому что всё это хозяйство оказалось им ни к чему. Вот и качели, с облупившейся краской, ржавые, но ещё целые – символ постапокалипсического детства. В рекламе Зону Правды показывали совсем не так – на экранах она выглядела городком, в котором кипит жизнь и повсюду цветы и улыбки.
– Это всё служебные помещения, – словно отвечая на его мысли, сказал Ярик. – Ангары, склады, офисы и всё такое. Окраина. Ну, или Пограничная Зона. В центре всё иначе. А вообще, большая часть территории Зоны сосредоточена под землёй – там всё оборудовано по последнему слову техники, миллиарды вложены.
– А куда мы идём? – спросил Дима, едва поспевая за Яриком.
– В мой офис. Я руководитель отдела по работе с кадрами и контролю жизнедеятельности резидентов Зоны. Сейчас оформим кое-какие документы, объясню твои обязанности, в общем, соблюдём разные формальности.
Вскоре пейзаж действительно изменился. На улицах появились люди, дороги стали хорошими, дома новыми, повсюду замелькали огромные плазменные экраны с красочной рекламой. Прохожие были с удивительно светлыми и ясными лицами, не такие как в городе, откуда он прибыл – усталые и мрачные. Улицы не пустовали, но и не то чтобы прямо кишели людьми – заторов и пробок не наблюдалось. Машин почти не было, только изредка проезжали служебные автомобили с логотипом Зоны на капоте и дверях. В пределах видимости находилось не более сорока-пятидесяти человек, несмотря на конец рабочего дня, в то время как в городе под вечер улицы заполняли десятки миллионов. Там светофоры и специально обученные полицейские регулировали движение масс пешеходов, и иной раз приходилось по часу, а то и больше ждать на перекрёстке, пока дадут сигнал, разрешающий переход дороги. О том, чтобы спуститься в метро меньше чем за полчаса не могло быть и речи, а попасть с третьего раз в вагон считалось большой удачей. Тем, кто из непонятного упрямства перемещался на машинах приходилось ещё хуже – было экспериментально доказано, что инвалид из дома престарелых, разбитый церебральным параличом, быстрее пересекал весь город из крайней северной точки до крайней южной, чем опытный водитель на спортивном болиде. На Зоне же в часы пик таких проблем явно не было. Приятное впечатление на Диму произвели чистота и порядок, множество цветов на тротуарах. У проходящих мимо обитателей Зоны он заметил бейджи на левой стороне груди: у кого-то они были синие, у кого-то красные, у кого-то зелёные, а один раз попался розовый. Человек с розовым бейджем имел такой беззаботный вид, как будто его не касались ни тревоги, ни сомнения, ни переживания – он шёл себе и шёл, весь в покое и безмятежности.