— Наверное, — пробурчал Солдат, — эта комната тоже детская. — И когда он осмотрелся, то увидел, что комната, не считая толстых ковров из пыли и разбитых окон, не тронута. Обои — салатового цвета: такой цвет больше всего нравился Илюшке; люстра-глобус под потолком: такая же висела в комнате сына; пластмассовая машина с педалями, чтобы кататься, где на спинке сиденья прилеплена наклейка «БУМ-ХАМ»: такая же, как… — Нет, — тихо произнёс Солдат. — Это совпадение… как если бы снять джек-пот. Это — обычное редкостное совпадение. Как же я ненавижу эти самые совпадения.
Виктор быстро пробежался глазами по комнате, выделяя взором каждый предмет: этого не может быть! — это не комната моего сына!
На стене висела фотография мальчика в чёрной деревянной рамке, прикрытая стеклом, — очень ему знакомого. Но Солдат никак не мог вспомнить — кто это. Зато — отлегло на сердце: значит, детская принадлежит не его сыну, Илюшке. Да конечно — нет! Что за глупость?! Причём здесь его сын?! Это уже слишком неприемлемо! Или — как другие говорят: не смешно!
Солдат пнул камуфлированного коня, стоящего на колёсиках: и конь такой же. На полке перед взором предстали три игрушки: ванька-встанька, юла и большущая матрёшка.
Это невыносимо.
Уже стало страшно подходить к письменному столу. Там виднелись серые листы открытой тетрадки. Виктор никогда не курил, разве что пару раз довёл до губ пепел сигареты, набитой анашой. И то — получилось так, что водки не оказалось, но как-то нужно было на войне помянуть погибших друзей. Да ещё несколько раз искурил косяк, когда пребывал в унылом трансе. Но сейчас — Виктор желал просто задохнуться сигаретным дымом, когда прочитал:
«Папа, мой. Спаси меня, пожалюста».
Этого… не может… быть. Таких совпадений — не бывает.
— Мой сын так говорил — пожалюста. — «При чём здесь мой сын?! Оставьте его в покое! Он давно уже умер! Умер! Уме-е-ер! Он был маленьким и ещё не мог писать!»
«Убили, убили, убили!»
— Это кто? Это кто сейчас сказал? — Виктор посмотрел на двор за окном. — Или я схожу с ума? — спросил он себя сощурившись. — Или меня убили? Или я давно мёртвый?! Или… или я сейчас убью весь этот поганый мир. Найду самый мощный ядерный заряд и разнесу этот грёбаный шарик! Где мои боги?.. — простонал Солдат жалобным голосом, упал на колени, склонил лицо. Подбородок прижался к груди, веки сомкнулись.
Солдат притих.
«Папка, папка с работы пришёл!» — Тот мир, в котором вы не живёте, давно сдох… — шептала чья-то ненависть. — «Папка, мой папка, я так тебя люблю!» — Будьте оба прокляты, — захлёбывался гневный шёпот. — «Папка! Пап-ка!.. Пап-п-п-па-а-ап… Бха-ап, бхг-ых, па-а-а-а… бль-па-ап, а-а-апа… б-ха…»
— Однажды, — шёпотом произнёс Виктор, — я высоко взлечу. И больше — никогда не упаду. И тогда я основательно пошатну ваш мир. И если непомерная злоба, завёрнутая в неистовую ненависть, ненасытно переполняет вас, ваш позорный мир, то тогда ответьте мне: кто решил, что, когда ваш мир уничтожает человека — человек не может уничтожить этот мир? Я уничтожу мир ваш так, что вы больше никогда не сможете возродиться. Я больше не пущу вас — на наш Миргард. И на расстоянии звёзд — я испепелю ваше появление.
И Виктор услышал смех: это были смешки несостоявшихся клоунов и дебилов, смех падших и обезумевших, смех ненавистных и злобных, смех рвачей и позорных недочеловеков, считавших себя избранными. И много, много ещё кого — у кого нет чести и справедливости, нет чистоты сердца и богом данной доброты, у кого в душах одна лишь зависть и жмотство. И кто-то сквозь смех очень тихо прошептал:
— Поживём — увидим.
— Да пошло оно всё. — Солдат встряхнул головой и пошёл из детской комнаты в последнюю дверь, отделявшую его перед таинственным снайпером, засевшем на верху очень высокой каланчи и не желающем видеть гостей.
Не желаешь — так заставим.
От последнего дома до заправочной станции — ширина футбольного поля, может, чуть меньше. А ещё — метров двадцать до самой каланчи.
Виктор усмехнулся: надо же, пожарная башня стоит почти впритык с бензоколонкой.
По обе стороны дороги, шедшей по горизонту, разрослись двухметровые туи. Площадь — из ровного асфальта блестела, словно каток для зрелищных катаний по льду. Вдалеке справа и слева возвышались торговые палатки. Над одной возвышался билборд, в центре которого — к губам в красной помаде прикасался столбик белого мороженого.
«Это — для родителей, которые приезжали навестить несчастных детишек? А что — возможно, так и есть. Есть пионерский лагерь — а этот для несчастных деток, вошедших сюда по «собственной воле» — по воле глупых родителей. Или тех родителей — кто без оглядки отказался от родного чада».