Так вот, что задумал этот офицер, и, кажется все идет к развязке. Он желает разбить голову своему противнику его же оружием. Вполне достойный поступок и его нельзя за это винить, он ведь, скорее всего, сосчитал количество зарубок, и от этого у него должна только умножиться ненависть.
Снайпер сам брезговал тратить патрон на некоторых коллаборационистов, подонков, жирующих на бедах своей страны. Он их просто прикалывал финкой, хотя по возрасту они годились ему в отцы, и даже не собирался ставить отметки на прикладе. Это факт скорее был минус для его нации, и он старался своими точными выстрелами, поскорее набрать плюсы и хоть как-то смыть этот позор.
Ну что же, давай, воин - теперь снайпер вправе назвать про себя этого офицера именно так - давай, не тяни, его уже давно заждались друзья, погибшие раньше.
Вот подполковник скручивает снятый ремень и кладет его на видное место, вот он размахивается карабином...
А вот тут для снайпера главное даже не моргнуть, ведь его жертвы умирали раньше, чем успевали закрыть глаза. Это не так просто сделать, но он неоднократно готовился к последнему выстрелу в него, прекрасно понимая, что война проиграна, и его страну с разных сторон рвут враги на части. Что будет с оставшимися в живых даже не хотелось думать, скорее всего, их участь будет ужасной. Он постоянно встречал насилие и убийства мирных жителей со стороны врага. Возможно, это была их обычная месть за прошлое, а может и что-то худшее, в виде кровавых ритуалов своим Богам.
Доли секунды понадобились снайперу, чтобы все это осознать и прочувствовать. Ну что, воин, бей, только так, чтобы рана была смертельна, ведь добить самому себя уже не получится.
Подполковник, не отрываясь, смотрел в неморгающие глаза снайпера. Он удивлялся его выдержке, иногда не свойственной даже старому и опытному воину, а ведь перед ним стоял всего лишь мальчишка.
3.
Торсион похлопал по плечу сидящего с закрытыми глазами Карамболя и прервал его воспоминания.
- Ну что, полковник, продолжим?
Они навестили сажалку с водой и расположились за столом, не торопясь добавили за встречу и слегка разговорились о житье-бытье в Зоне. Во время разговора оба зорко следили за реакцией и поведением собеседника. Их беседа больше напоминала допрос, с той лишь разницей, что следователя было два и опрашивали они друг друга, пытаясь уловить любую потайную мысль оппонента.
- Я смотрю, ты тут круто все обустроил, полковник, но тебе кое-чего здесь для полного комфорта не хватает, - сказал Торсион.
- Интересно, чего же? - по-настоящему удивившись, спросил Карамболь.
- А у самых ворот не хватает только бабок, торгующих семками, - с улыбкой ответил Торсион.
- А бабки должны быть до тридцати? - в том ему спросил Карамболь.
- Если ты имеешь ввиду глубину и в сантиметрах, то не более двадцати, а то у твоих ребят будет постоянное чувство природной ущемленности, - уже откровенно смеясь, ответил Торсион.
- Ладно, давай дочитаю это послание с того света,- сказал Карамболь и вновь развернул свиток пергамента.
"...Кто в Зону приходит как завоеватель, долго здесь не протянет, обязательно когда-нибудь влипнет в проблему, причем его самого к ней притянет.
Любое бессмысленное противостояние Зоне и ее обитателям только увеличивает ее противодействие и расширяет границы влияния.
Только став составляющей частью Зоны, я понял, почему ученые никогда не придадут огласке этот секрет: прекратится финансирование научных лабораторий, основные исследования будут перенесены на Большую Землю, а здесь больше понадобятся психологи со священниками.
Эти ученые умники, сидя в бункере, думают, что находятся в полной безопасности, но вместе с тем то один, то другой из них получают заслуженное. Только Сахаров, безвылазно торчащий там, пока жив, но это, скорее, напоминает пожизненное заключение, и неизвестно, что хуже. Одно радует, что ему сейчас вряд ли лучше, чем мне.
Но, видно, и эти сверхмудрые просчитались, не осознавая, что я смогу сделать обычную запись и кто-то ее добудет и прочтет. А с ПДА все ясно: оно, как любые другие электронные средства, полностью выходит из строя только от моего прикосновения при включении. Когда я начинал писать на бумаге, она просто обугливалась, с деревянными и берестовыми табличками происходило тоже самое. Я с трудом, и то случайно, нашел материал для нанесения записи. Именно волоски шерсти, в спешке оставленные мной на обратной стороне пергамента, возможно и рассеивали энергию химического термо-окисления. А сшить написанное тоже не вызвало проблем - у каждого нормального человека, обитающего в Зоне, который попал под мой контроль, всегда находились при себе иголка и нитка...