— О, я и сама слышала, в музее полным-полно всяких диковин.
— Вот именно. Думаю, они тоже беспокоятся, как бы их денежки не пропали. Вопрос: станут ли они дожидаться, пока я естественным путем отброшу копыта? Кто знает: может, в один прекрасный день они за мной сами явятся… Нравится вам чай?
— Я как раз собиралась похвалить.
— Тогда, пожалуй, лучше будет, если мы сейчас замолчим. А то ведь и у стекла есть уши.
На дворе начинало смеркаться; маленькие окна стали синими. Габриель Дунка дождался, пока стемнеет настолько, чтобы в стекле отражалось его лицо, и, вытащив из печи веточку, зажег свечу. Побрившись, растер на влажной коже щепотку чабреца. Натянул на себя желтоватую, застиранную рубашку, пиджачок от старой, еще школьной формы, который, весь в складках, измятый, валялся на дне чемодана. Наконец-то пришел день, когда он снова ему пригодился.
— Вы, наверно, заметили, что я немного волнуюсь, — прошептал он. — Ведь сегодня вечером я в первый раз буду с женщиной. Посмотрите-ка, у меня даже волосы на голове трясутся.
— У вас нет никаких причин для волнения, — ответила Эльвира Спиридон. — Не такое уж это, не знаю какое, особенное дело. Понаслышке вы наверняка знаете, что и как.
— К стыду своему, я не очень опытен в этих вещах. Хотя слава у карликов довольно-таки хорошая.
— Вот и успокойтесь. Подумайте лучше, в каком идиотском положении я.
Габриель Дунка задрожал и глубоко вздохнул. Что ни говори, а смутно белеющие под драным бумажным мешком, тревожащие воображение кусочки женской кожи — это было совсем, совсем другое дело, чем то, самое первое видение, когда женщина появилась перед ним на дороге, мокрая, с сизым от страха подбородком, побелевшим носом и бескровными мочками ушей.
— Не считайте меня деревенщиной, — снова сказал он тихо, взволнованно, — но сейчас я вас ненадолго оставлю. Вернусь, только когда успокоюсь. Не знаю, что со мной, но мне надо уйти, потому что я ужасно странно себя чувствую. Боюсь, как бы мне себя не порешить.
— Хорошо, господин Дунка, идите. Отдышитесь чуть-чуть. А пока вас нет, я, если позволите, буду себе подливать иногда. К тому времени, когда вы вернетесь, я совсем разогреюсь.
Единственная улица Добрин-Сити, которая бежала по дну долины, повторяя изгибы реки, к перевалу, не освещалась уже много лет. Люди, встречаясь во тьме, узнавали друг друга по запаху. Габриеля Дунку, ковыляющего среди луж, что едва мерцали, отражая дальние огни, со стороны можно было принять за собаку. Только шаги его, шлепающие по грязи, звучали не по-собачьи.
Пройдя деревню, он добрался до шлагбаума, который перегораживал въезд на природоохранную территорию; возле шлагбаума стояло караульное помещение. Габриель Дунка и раньше захаживал к полковнику Жану Томойоаге, который много лет бессменно служил на этом посту и тут же, в караулке, жил. Как только приходил карлик, полковник расстилал на полу рубаху в бело-зеленую клетку, вытаскивал самодельные фигурки, вырезанные из дерева, цветные камешки — и они играли партию-другую в шахматы.
В этот раз все было, как обычно, вот только Габриеля Дунку очень уж быстро утомила игра. Полковник Жан Томойоага, заметив, что голова у партнера занята чем-то другим, великодушно предостерегал его от ошибок. И все же в этот вечер Габриель Дунка проигрывал партию за партией.
— Какой смысл играть дальше? — не выдержал наконец полковник Жан Томойоага. — Я и так тебя в пух и прах разбил. Что это сегодня с тобой?
— Надеюсь, ты меня спрашиваешь искренне… Тогда я не буду молчать. Для того я и пришел к тебе сейчас, в такое позднее время. Знаешь, тебе придется кое о чем доложить наверх.
— Ты ведь свой человек, сам можешь это сделать…
— Кому-то нужно сейчас же ехать с известием в Синистру, а я не могу пользоваться фургоном после захода солнца. Дело срочное: попытка перехода границы.
— Ладно, подумаю.
— Не подумаешь, а поедешь немедленно. Нарушитель, видно, задумал что-то очень скверное, на нем даже одежды нет. В данный момент он находится у меня в мастерской. Сделай что-нибудь, чтобы его как можно скорее оттуда забрали.
Последним в Добрине Эльвиру Спиридон видел Геза Кёкень. Но и ему это большой радости не доставило. Словно все еще опасаясь, что ее могут увидеть соседи, женщина на четвереньках, обратив свой дивный живот к земле, выбралась из мастерской карлика, к ожидавшему возле бюста вездеходу.
Габриеля Дунку, который вскоре вернулся домой, в сарае встретили лишь листы оконного стекла да угрюмая тишина. Как только он открыл дверь, запахи влажной женской кожи, волос и потаенных мест вырвались наружу, и ветер Синистры навсегда унес их с собой.
14. (Огонь Белы Бундашьяна)
В последний день своей жизни Бела Бундашьян, проснувшись, обнаружил, что остался в доме Гезы Хутиры один. По драночной крыше всю ночь барабанил холодный дождь со снегом, а на рассвете, когда он внезапно прекратился, среди пустых стен еще долго продолжала шуршать враждебная тишина. В очаге сам собой шевелился пепел, в трубе гудело и ухало; наверняка это были те самые совы, которых грозилась прислать Кока Мавродин.
Он спустился с чердака. Кухня выглядела заброшенной, не видно было ни прорезиненной, с капюшоном куртки Гезы Хутиры, которая всегда висела на дверной ручке, ни его сумки, ни бинокля, ни шпор для ходьбы по льду. На опустевшем топчане топорщилось сено, на нем можно было еще различить отпечаток свернувшегося калачиком тела Бебе Тесковины, да еще витал над ним, кажется, остаток молочного запаха. Сама счастливая пара была уже далеко.
Снаружи все было покрыто ледяной глазурью: поленья, камни, ступени лестницы. Бела Бундашьян, держась руками за стены, обошел дом. В сарае он насобирал горсть деревянных шурупов и ввинтил их в подметки своих башмаков: ему тоже надо было как можно скорее отправляться в путь. После ночного дождя вершины ближних гор, их крутые склоны были словно облиты стеклом и сверкали, как бриллиантовые; около дома даже травинки, качаясь под ветром, звенели, словно хрустальные рюмки.
Из долины, из глубины леса тоже неслось металлическое позвякивание, стук каблуков с металлическими шипами о лед. Но это были лишь отголоски: Геза Хутира с Бебе Тесковиной давно уже были высоко на кручах, приближаясь к гребню.
Надев очки, Бела Бундашьян вскоре увидел их в вышине. Сначала они казались крохотным пятнышком, которое то появлялось, то пропадало среди зазубренных скал. Но как только вставшее солнце залило светом горы, контуры горной цепи неожиданно резко вырисовались на фоне уходящей дождевой тучи, и на том же фоне возникла огромная тень Гезы Хутиры. Метеоролог летящими шагами скользил над гребнем, неся на плече Бебе Тесковину, наклонив в сторону голову, чтобы не давить девочке на живот. Тучи несли их тени в сторону Украины.
Бела Бундашьян набил карманы бушлата сушеными грибами, брусникой, буковыми орешками. Потом, взяв кирку, расколотил ею дверь, окна, разнес драночную крышу, несколькими ударами разворотил угол, открывая дорогу будущим дождям и ветрам. Потом, сцепив пальцы перед грудью, опустился перед развалинами на колени. Ветер швырнул к нему по ледяной глазури какой-то шнурок, Бела Бундашьян поймал его и связал им дужки очков у себя на затылке — чтобы ветки в лесу случайно их не сорвали.
Цепляясь за камни, ветки, пучки травы, он стал спускаться в долину. За спиной остались голые стропила дома; их тут же обсели вороны. Вблизи журчащего ручья торчала неуклюжая ледяная глыба; внутри нее, на вороте серой горнострелковой шинели, блестела кокарда с красной звездой. В питейном зале буфета, где в окнах выбиты были все стекла, летали птицы; порог был затянут мхом, похожим на коврик для вытирания сапог; на нем, зевая, сидела пара сурков. В караулке, возле шлагбаума, храпел, растянувшись на топчане, полковник Жан Томойоага.
— Не сердитесь, что разбудил, — зашептал ему в ухо Бела Бундашьян, — но я вижу, все куда-то уходят, а я тут остаюсь, на воле. Пожалуйста, возьмите меня под стражу.