— Не могу, и не просите. Вас сняли с учета, для нас вы больше не существуете. Мой вам совет: уходите, исчезайте отсюда.
— Черт побери… Может, все же попробуете? Вон вы и Эльвиру Спиридон упекли. В конце концов, я же человека убил.
— Убил, не убил — это ваша проблема. Очень советую вам обходить Добрин стороной, потому что вас тут больше никто не знает. Вы — чужой, и ступайте своей дорогой.
Над пенящимися порогами Синистры плыла пыльца вербных сережек, сплетаясь с пением дроздов и дурманящим ароматом волчьей мяты. Не доходя до деревни, Бела Бундашьян свернул с дороги, обогнул луг, утыканный карликовыми березками и кустами крушины, обошел стороной почти незнакомый ему Добрин-Сити и на противоположном конце деревни, у подножия хребта Поп-Иван, вышел на шоссе север — юг. В одной из впадин склона пестрели сине-желтые стены бензозаправочной станции.
— Сегодня какой день? — спросил он, подойдя к будке.
— Понедельник, вторник, в этом роде, — ответил Геза Кёкень, дежурный по станции. — В общем, не четверг.
— О, нет, это я бы знал.
Бела Бундашьян отошел в сторону и лег навзничь на откос возле дороги. Он смотрел на проплывающие над ним облака, на птиц, на мелькающих в воздухе насекомых, потом сел и стал наблюдать за шоссе, что извивалось в долине, огибая горы. Проходили часы; дорога оставалась пустой. Он встал, потянулся, разминая затекшие руки и ноги, потом обошел заправку.
— В мельницу не хотите сыграть? — спросил дежурный, Геза Кёкень.
— Время есть. Если обещаете, что не будете жульничать, можно сыграть.
Игровое поле было начерчено на земле; камешки, чурочки они передвигали ногой. Никто им не мешал, мимо станции не проехало ни одной машины. Ближе к вечеру на лугу за дорогой появилась одинокая лошадь. Она шла к водопою, масть у нее была, как у испещренного тающими пятнами снега ближнего склона горы, — тусклая, буро-пегая.
Они долго смотрели ей вслед. Вокруг ее гривы, словно у какого-то посланца небес, мерцали таинственные световые знаки.
— А если бы и четверг был, вам-то какая радость от этого? — сказал Геза Кёкень. — Мустафа Муккерман больше сюда не приедет. Так что ждать нынче нечего.
— Тогда… дело выглядит совсем по-другому. Наверно, придется менять мне на сегодня свое расписание.
— Извините, молчать я никак не мог. Здесь у меня бензин, машинное масло купить можно; другого ничего, к сожалению, предложить не могу.
Игра была закончена. Бела Бундашьян опять обошел колонку, лег на откос у дороги, пожевал, вынимая из кармана, буковых орешков, грибов, сушеной брусники. Потом задремал ненадолго, слыша в полусне, как в отдалении, пересекая шоссе, грохочут машины горных стрелков. Вскоре вокруг снова воцарилась тишина; от этого он проснулся, ощупал пустые карманы, одеревеневшее тело, встал на ноги. Потянулся, сплюнул раза два под ноги, выпустил газы, не спеша подошел к колонке и разбудил Гезу Кёкеня.
— Ладно, тогда дайте мне канистру бензина и банку масла.
Расплатился он той двадцатидолларовой бумажкой, которую оставил ему приемный отец. Сдачу Геза Кёкень дал ему в местных деньгах, мелочью, и теперь все карманы у Белы Бундашьяна были набиты металлическими монетами. Раскачивая в руке канистру, он спустился на луг и побрел по следам пегой небесной лошади. В противоположном конце узкого луга торчала старая мельница, бывший заготпункт грибов и ягод.
В эти минуты он всем своим существом, даже позвоночником чувствовал, что это последние шаги в его жизни. На него вдруг нашло сумасшедшее, дикое вожделение; сначала у него лишь штаны спереди оттопырились, потом отлетели пуговицы на ширинке, и член вырвался на свободу, глядя в небо.
Бела Бундашьян остановился на берегу речки, там, где ивняк закрывал от него деревню и над пепельно-серыми, в сережках, вербами сияли, медленно удаляясь, бриллиантовые вершины гор. У ног его, в желтовато-зеленой траве, словно горящие свечки, колыхались под ветром только что распустившиеся темно-синие горечавки. Он снял башмаки, аккуратно поставил их на траву, затолкал в них онучи. Он охотно бы помочился, как перед отходом ко сну, но вскоре отказался от этой мысли, понимая, что при таком состоянии члена у него все равно ничего не получится. Нет так нет; флегматично сорвав одну горечавку, он попробовал засунуть стебель в отверстие мочеиспускательного канала, но и из этого ничего не вышло: цветок не держался. Упав к его ногам, он продолжал гореть на земле; этот-то огонек и поджег Белу Бундашьяна пару минут спустя.
Даже ногти его на руках и ногах были раскалены добела; искры летели с кончика носа и из ушей; карманы лопнули, и там, куда раскатились бесчисленные монеты, обожженная трава и прошлогодние листья задымились и вспыхнули. Оправа его очков быстро расплавилась, но линзы какое-то время еще висели перед глазами, удерживаемые потоком горячего воздуха, так что он, прежде чем упасть кучкой легкого праха в поток и быть унесенным течением, еще мог видеть собравшихся вокруг зевак: во взглядах их, устремленных на него, на чужого, было стеклянное равнодушие, и он наверняка успел пожалеть о том, что сделал.
Несколько лет спустя я вновь побывал в Добрине; встретился я и с Гезой Кёкенем. Он упорно твердил, что Белу Бундашьяна, моего приемного сына, унес вовсе не поток: прах его понемногу разнес вдоль Синистры ветер, и еще неделю-другую — пока он, как сырой пень, шипел и дымился среди буйно цветущих горечавок — даже пегая лошадь, идя к водопою, обходила луг стороной.
15. (Ночь Гезы Кёкеня)
Несколько лет назад я задолжал Габриелю Дунке четыре двадцатидолларовые купюры; и вот наконец я собрался в дорогу, чтобы найти его и возвратить долг. На своем новеньком, зеленом с металлическим отливом, с четырьмя ведущими колесами вездеходе «сузуки», с греческим паспортом в кармане, я прекрасным весенним днем, в послеполуденный час, прибыл на перевал Баба-Ротунда. И опять, как при первом появлении в этих краях, увидел перед собой долину Синистры, пеструю от игры тени и света, от тысяч оттенков ярких, праздничных красок, с надменными кручами Добринского хребта на заднем плане, там, где пылали в небе бирюзовые сполохи северного небосвода.
Я собирался оставить свой вездеход перед домиком дорожного смотрителя — в конце концов, недаром же в свое время я несколько месяцев провел в этой должности и прожил в этом доме — и побродить вокруг перевала. Но ни домика, ни избушки Северина Спиридона я уже не нашел: можно было лишь гадать, где они стояли, по грудам темно-синих, вымоченных дождями и снегом головней. В остальном перевал Баба-Ротунда совершенно не изменился: на одной из ближних вершин блестел металлический шест, над западным горизонтом парила большая, с драными крыльями летучая мышь, а на востоке стояло огромное оранжево-красное облако. Даже старая, проложенная мною лыжня вилась, словно мраморная двойная лента, по зеленеющей траве, ведя в урочище Колинда. Отражая сияние облака, она освещала тенистые уголки полян, еловые стволы со смоляными потеками и яркой полоской уходила далеко во мрак лесной чащи.
В Добрине я, как полагается, сообщил о своем приезде горным стрелкам, и мне назначено было на разрешенные для пребывания двадцать четыре часа место жительства — недавно построенный дом приезжих. Молодой, еще совсем мальчишка, полковник — лицо в пудре, губы в помаде — предупредил меня: комнату я должен занять немедленно и в течение дня не покидать ее, поскольку с заходом солнца, как уже в продолжение нескольких лет, здесь действует комендантский час. Дело в самом деле шло к закату, бюст Гезы Кёкеня за весенними холмами играл пурпурными бликами.
На стойке бара в доме приезжих плавал в консервной банке, в луже вонючего жира, фитиль коптилки, бросая слабый свет на заросшее щетиной лицо кельнера — старого моего партнера по шахматам, полковника Жана Томойоаги. Он был в майке, залатанных, с пятнами солдатских штанах и кожаных сандалиях на босу ногу, из которых высовывались, доставая до пола, длинные, как у грифа, когти. Он удивленно раскрыл глаза, почуяв идущий от меня аристократический запах кедра и увидев изысканный, чужой блеск моих серебряных волос — в тот день я собрал их в узел, перевязав темно-синей шелковой лентой; но больше ни лицо мое, ни голос его не интересовали. Узнал ли он меня под покровом помпезных красок и ароматов, я могу только гадать.