Едва взявшись за никелированный руль своего BMW-R11, он почувствовал что-то неладное. Повёл глазами, принюхался, прислушался — обычные сумерки губернского города. Но некий знак опасности присутствовал, и Стас не мог им пренебречь: ему приходилось уже ловить этотзнак, и всегда перед смертью. А к смерти здесь следовало относиться всерьёз.
Бросил руль, отошёл в сторонку, погулял вокруг — вроде отпустило… Не садиться, что ли, сегодня за руль?..
Из архива вышла Любовь Архиповна, целый день помогавшая ему копаться в напластованиях времён, зевнула, перекрестив рот, спросила, запирая дверь на три замка:
— Что такое, Станислав Фёдорович? Не заводится?
— Нет, просто хочу малость подышать свежим воздухом, — беспечно отозвался он.
— Да уж подышите, наш-то воздух свежий, северный, не то что в Москве. Только затемно не гуляйте без нужды, неспокойно у нас тут, а мы с вами засиделись…
— Ничего, — улыбнулся Стас. — Может, вас проводить или подвезти?
— Нет, мне здесь в двух шагах, благодарю.
Она скрылась за углом. Город погружался в темноту. Тенями мелькали вдоль стен редкие прохожие. Одинокий тусклый фонарь на площади как ни тужился, однако же много света дать не мог. Покидать город в ночь действительно не стоило. Надо найти отель.
Он снял мотоцикл с сошек и повёл его за руль. Курс выбрал в сторону вокзала, там, по крайней мере, должны водиться какие-нибудь люди, у которых можно будет спросить про ночлег.
Предчувствие беды или какого-то жестокого события не оставляло его. Это, может быть, оттого, что гроза собирается, подумал он, и у попавшегося навстречу паренька в кепке и драном пиджаке весело спросил:
— Малый, есть здесь какой-нибудь отель?
— Отель? — осклабился тот. — Так ты уже приехал!
— Где? — Стас повернул голову в направлении, куда парень указывал пальцем. А там таких парней было уже несколько.
От страшного удара, который он получил в спину, всё в нём опустилось, он даже сознание потерял на секунду. Парень, с которым он беседовал, поймал его на встречный, ударил со всей дури в скулу. Стас завалился на мотоцикл, и они с железным другом рухнули на мостовую. Посыпались удары ногами, не очень болезненные, потому что уже стало темно и прицелиться было трудно; нападавшие молча сопели, пока кто-то из них, промахнувшись, не влупил ногой по радиатору, после чего завопил и повалился на дорогу, схватившись за ногу.
Стас нащупал рукоятку биты и воспрянул духом: теперь он при оружии! Выдернув её из колец, сгруппировался и прыгнул вперёд головой. Сделал кувырок через плечо, вскочил на ноги, принял боевую стойку. Кости были целы; саднила отбитая поясница, только и всего. И это бойцы?
— Что вам надо, псы шелудивые? — крикнул он.
Нападавших было не меньше десятка. Несколько растерявшиеся от Стасова манёвра и от дубинки в его руке, непонятно откуда взявшейся, они стояли не двигаясь и смотрели на него. В темноте посверкивали их глаза, будто это были не провинциальные подростки, звереющие от скуки, а самые настоящие волки.
— Нам от тебя ничего не надо, кроме жизни твоей, фраер дешёвый! — крикнул один из них, с виду особь покрупнее прочих.
— Всего-то? — удивился Стас. — Так иди и возьми.
Предводитель банды, вытянув вперёд нож, шагнул к нему и не уследил за ударом: тонким концом биты Стас въехал ему в солнечное сплетение, а толстым треснул по голове, попутно стукнув по руке. Нож, блеснув как рыбка, улетел в небо.
Композиция опять приобрела статичный характер, но ненадолго. Он понимал, кто это: безработные, невоспитанные и необразованные, не нуждающиеся ни в его имуществе, ни в его объяснениях, взбешённые просто тем, что он выглядит благополучным и безбоязненно гуляет по их городу. Ни откупиться, ни уговорить их невозможно.
Предводитель валялся недвижимый. Шпана начала потихоньку брать московского гостя в кольцо. Стас отступал и был начеку: один из гопников, неосторожно приблизившись, получил битой по руке и отбежал, подвывая и придерживая здоровой рукой сломанное предплечье.
Затем в темноте произошло какое-то движение, и в руках нападавших появились доски из штакетника, а кое у кого — ножи. Стас сделал два больших шага назад и упёрся спиной в кирпичную стену какого-то лабаза. И тут они кинулась на него все разом. Началась бешеная рубка. Затрещали черепа под ударами биты, брызнула кровь.
Будь у него хотя бы та же масса тела, какую он имел у князя Ондрия, или держал бы он в руках не лёгкую биту, а надёжный шестопёр, поубивал бы всех. А так от них не было спасения: они шевелящейся биомассой висли на руках, не давали возможности для чёткого удара — и всё же несколько уже валялись на мостовой без движения. Даже ощутимо получив по черепу и нож в руку, Стас, можно сказать, устоял. Они от него отступились. Последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание, это как уцелевшие подонки разбивают и поджигают его мотоцикл; оказывать помощь своим покалеченным «коллегам» никому из них и в голову не приходило.
Разлился трелью полицейский свисток, и всё погасло.
Очнулся он в полной темноте. Поднял руку; нащупал вместо лица что-то липкое и холодное. Потом вернулось ощущение тела, вернулось волнами невыносимой боли. Стас застонал.
— Ожил, — донеслось откуда-то издалека, как сквозь вату. — Гляди-кась!
Стас хотел спросить, где он, но не смог разлепить разбитых губ. Открыл глаза: в мутном, скудно освещенном пространстве плавали какие-то предметы. Спустя только минут пять ему удалось разглядеть решётку и за ней фуражку полицейского. Стало быть, он заперт.
— Где я? — спросил он, сделав над собой отчаянное усилие.
— В участке, знамо где, — хмыкнул полицейский.
— Мне надо в больницу… Меня избили… Где они… которые меня?..
— А вот они в больнице! И ты ответишь за это. Думаешь, если московский, так тебе всё позволено?
Стас зашевелился и сел посреди грязного пола. Голова закружилась, затошнило. Одна рука пропорота и перевязана какой-то дрянью. Ноги всё же целы, что радует. Кожаный комбинезон разорван, можно выбрасывать. Карманы вывернуты. Дорогие часы на запястье — вдребезги. Поработал в архиве, молодой исследователь…
— Мне нужен телефон, — сказал он, придерживая голову целой рукой.
— Чего? — спросил полицейский и радостно заржал. — Алексей! Слы? Барин по телефону позвонить желают!
— А хлеба белого они не желают? — Откуда-то появился верзила в мундире. В руке он держал Стасову биту, купленную в Мологе у тётки-спекулянтки. — Может, тебе ещё этот, как его?
— Телеграф! — хохотал первый.
Стасу совсем стало худо, и он осторожно лёг на пол, держась за голову. Загромыхали ключи в замке.
— Телефон тебе, говоришь? — Верзила зашёл за решётку и склонился над ним. Стас закрыл глаза. — Телефон ему! — взревел полицейский и с размаху пнул Стаса в рёбра.
— Не смей меня бить, скотина, — сказал Стас.
— Ах ты, московское мурло! — возмутился верзила, примериваясь, куда бы пнуть ещё. — Я тебе щас покажу скотину… Я тебе покажу, как наших пацанов обижать…
Тут входная дверь с грохотом слетела с петель и упала посреди заплёванного коридора. Помещение как-то сразу наполнилось мужчинами в военных мундирах с голубыми петлицами. Верзила, который уже замахнулся на Стаса, от молодецкого удара ногой в коротком шнурованном ботинке врезался мордой в стену, сел на пол и моргал очумело, слизывая кровь, сочащуюся из носу. Его коллега тоже получил плюху и стоял теперь на коленях возле стола, с пистолетом, приставленным к затылку. На столе военные собирали какие-то бумаги.
Над Стасом склонилось сразу несколько голов в фуражках с голубыми околышами. Одну из них, лохматую и без фуражки, он узнал.
— Петруха! — выдавил он сквозь разбитые губы. — Ты как здесь?
— Живой! — обрадовался капитан Лапыгин, и Стаса обдала такая густая волна спиртного духа, что у него даже на секунду прояснилось в голове. — А я как услышал в пивной, что какие-то штафирки напали на мотоциклиста в коже, а потом его же в участок замели, сразу нашим телефонировал. Тут десантная бригада неподалеку расквартирована… Ну что, от этих уродов тебе тоже досталось? — Лапыгин кивнул в сторону сидящего на полу чина.