— Тогда я за неё спокоен.
— Ага… Вот, значит, как… Хорошо…
Они выпили пива. Стас переменил тему:
— Знали бы вы, дорогой профессор, какую бурду пили люди в этих местах всего лишь триста лет назад! — с чувством сказал он.
— Ах, Станислав, вы ещё молодой человек. Знали бы вы, какую бурду пили мы все тридцать лет назад!
— Да, этого я не знаю, — согласился Стас. — Но, думаю, хорошее пиво всегда было. Дело в цене. При царе, при Алексее Михайловиче, бутылочка английского портера на ярмарке в Мологе стоила как два ведра хорошей водки. Пиво кремлёвское, с Сытного двора, конечно, было дешевле, но мужик предпочитал водку, и не хорошую, а самодельную, и самодельное же пиво. Вы варите самодельное пиво?
— Нет, я не умею.
— Вонючий процесс, доложу я вам. А это!.. — И он, продолжая говорить, начал смаковать «Ziemann». — Впрочем… если варить из проса… да с малиной или мёдом, то… скрашивает… зимние длинные вечера…
— Послушайте! — поразился проф. Жилинский. — Вы пьёте и рассуждаете об этом предмете как знаток с богатым опытом. Но ведь вам всего семнадцать!
— Да-а! — радостно протянул Стас. — Мне семнадцать! И вы даже представить себе не можете, как это меня воодушевляет!
— Почему же, могу. Мне тоже было когда-то семнадцать лет. Всё впереди, сил много, можно спланировать свою жизнь…
— Да. Да, профессор. Я ведь шёл сюда не только чтобы забрать книги, бритву и рубашки. Мне, вот именно, надо обсудить с вами некоторые мои дальнейшие планы.
— Обсудим. Хотите клешню?
— Давайте. Я договорился с отцом Паисием и Сан Санычем Румынским, что буду участвовать во всём процессе реставрации росписей. А это, Игорь Викентьевич, работы как минимум до конца октября. Мне бы надо получить освобождение от занятий на этот срок.
— Ну-у, милый мой… Это не ко мне вопрос. Это к директору.
— Оставьте, вы человек в училище не последний. Замолвите словечко… Так, мол, и так, практикант Гроховецкий показал себя хорошо… Ведь это правда? А я, со своей стороны, отмечу, как много вы со мной всё это время занимались… А?
— А-а!.. Тэк-с… Ну а ваш… отчим… что скажет?
— Что надо, то и скажет. За это не волнуйтесь.
— Тогда-а… Тогда я могу замолвить словечко. Давайте, по окончании практики, вернёмся в Москву и всё утрясём.
На том они и поладили. Сложили остатки трапезы в сумку и направились в село. А навстречу им шла компания мальчишек во главе с Дорофеем, а следом — стайка девочек; рабочий день на сегодня закончился, шли купаться.
— Где Маргарита Петровна? — спросил у них Жилинский.
— Она с Анжелкой пошла насчёт ужина узнавать, — бодро ответила Катенька Шереметева.
— Пойду-ка и я узнаю, что там, — сказал профессор. — А вы, Станислав Фёдорович, куда сейчас? Обратно в Плосково?
Стас, приметив, что Алёна, увидев его, отстала от группы и, спрятавшись за невысоким кустом, смотрит на него, ответил:
— Да, в Плосково, но у меня ещё здесь дела. А вы идите, Игорь Викентьевич, идите.
Профессор, от взгляда которого тоже не укрылись манёвры, совершаемые Алёной, только руками развёл:
— Ну, Станислав, у вас и хватка… Смотрите сами; вы знаете что делаете.
И ушёл, забрав у Стаса сумку.
Позже выяснилось, что манёвры Алёны заметил не только он.
… Они довольно долго молча шли опушкой леса, огибая село. Стас обозревал окрестные пейзажи; у него это теперь вошло в привычку: он подмечал изменения. Он знал уже, что река здесь менее полноводна, чем была раньше, что реже стали леса, изменился даже климат. Алёна смотрела в землю, будто боялась встретиться с ним глазами.
— А знаешь, — сказала она наконец, — Витька Тетерин мне цветы подарил… Просто сунул и убежал…
Стас улыбнулся:
— Это хорошо.
— Что? Что убежал, хорошо? — с интонацией игры, как, бывало, они прежде играли, перекидываясь словами, но и с некоторой нервозностью спросила она и быстро, искоса глянула на него.
— Хорошо, что подарил! Взрослеет парень. Ты ведь, скажу
прямо, симпатичная девчонка. Чего он раньше-то думал?
— Нет, я ничего не понимаю! Ведь мы же с тобой… дружили? Разве не так?
— Надеюсь, мы и сейчас друзья. Или ты меня ни с того ни с сего во враги записала?
— Теперь всё не так. Ты другой, ты, вот в чём дело! Это из-за неё?
— Из-за… А! Нет.
Как же ей объяснить? — думал Стас. Самому-то не всё понятно. Придётся формулировать на ходу. Задачка…
— Вот, знал я одну девочку… — медленно начал он. — Звали её Даша. И жила она в деревне… — Он чуть было не сказал — в Плоскове, но быстро спохватился: — Которая не важно, как назвалась.
— Ты был в неё влюблён?
— Н-ну, как сказать… Я её любил, это правда, но не так, как ты думаешь. По-родственному. Я её, в общем, воспитывал.
— Хе-хе… Стасик-воспитатель…
— А вот зря смеёшься. У меня неплохо получалось. Она была при мне с самого своего рождения, но, с твоего позволения, её детские годы я пропущу. А вот когда она немножечко повзрослела, то затеяла влюбляться в деревенских мальчишек. И сумела поперевлюбляться во всех по очереди!
— Нуда? — скептически бросила Алёна.
— Точно говорю. Во всех. Впрочем, их там было не очень много… Около десятка. Я сначала переживал, как же так? Это же, наверное, ненормально? А потом понял: она изучает мужчин!
Алёна пожала плечами:
— Подумаешь…
— Наверное, и у мальчиков так бывает. Но мальчика у меня не было, а Даша была. Итак, на первом этапе она их изучала. Потом начался второй этап: она стала их воспитывать, подгоняя под свои представления о прекрасном. Неправильно сидишь, не то говоришь. Кто не соглашался, те переставали её интересовать. Я слышал её разговор с этим… как его звали-то… мордастый такой, внук Деляги… А, неважно. Отчего, говорит, у тебя такое глупое лицо? Надо, говорит, рот закрывать.
Алёна опять пожала плечами:
— Конечно, надо. А зачем ты мне это рассказываешь?
— Зачем?.. Как же это называется-то… Психология. Интересно же! Ведь её-то саму закрывать рот учил я сам. Мальчики и девочки сильно отличаются. Мне кажется — или это не так? — что сама для себя любая девочка — вершина творения. Глянешь вокруг, этих «вершин» вокруг бегает без счёта. Но между собою они, соперничая, не выстраивают иерархии! А мужчины выстраивают. Воевода, старшина десятских, десятский, гриден, русин…
— Стас, мне только лекций не хватало! Папа меня ими уже во как умучил, теперь ты будешь, да? Скажи лучше, почему ты меня бросил. Меня все девчонки жалеют, говорят, что ты подлец.
— Я — подлец?!
— Конечно. Сбежал к этой… mistress. Два года овечкой прикидывался! Я там, у беседки, поняла, какая ты овечка. Волчище. Это она тебя научила так целоваться?
— Нет.
— Нет?! Как нет? Ещё и другие были? Когда?
— Что-то нас не в ту сторону понесло…
— Ага! Даша! Вот зачем ты про неё рассказываешь.
— Господи, Даша-то тут при чём?
— А если ни при чём, зачем ты так подробно…
— Да она замуж вышла давным-давно!
— Я ничего не понимаю.
— Леночка, ты бы удивилась, если бы знала, как хорошо я к тебе отношусь. Давай так и оставим. Зачем нам ссориться?
— Вот! Ты даже зовёшь меня теперь иначе. Раньше я для тебя была Алёнушкой, а теперь всё «Леночка, Леночка». Ты — это не ты.
Как быть? Стас не мог пересказать ей свой сон, хотя бы потому, что это был не совсем сон. Она бы не поверила; и потом, какая ей будет радость от того, что жену, с которой прожил семнадцать лет, он назвал её именем? И обижать её прямым заявлением, что никакой «любви» между ними не будет, он тоже не хотел, тем более что относился к ней… ну, как к дочери, что ли, или младшей сестре. Этого она вообще не поймёт, да ещё и оскорбится. Что делать?!
— Алёна, — пересилив себя, назвал он её, как прежде. — Поверь мне, последней любви не бывает. Она всегда, самое меньшее, предпоследняя. И это дарит нам всем надежду.
Солнце висело прямо по курсу; нижний край его пробивал уже вершины деревьев дальнего леса. На разные тона звенели в траве кузнечики. Из кустов, темнеющих за стеной риги, мимо которой они проходили, вышли четыре фигуры, и голос Дорофея издевательски произнёс: