Ник ничего не понимал. У него тряслись руки, участилось сердцебиение, глаза блуждали.
— Папа, я клянусь… Лично, сам… Только что! Стоял возле императора ПОСЛЕ покушения! Он объявил, что мой домоправитель Степан и ещё десять солдат получают дворянство! Я видел тело убитого Платона Зубова!
— Ник, я ведь не спорю. Но справочник…
— Я был там. Я облазил все эти чёртовы горы. Я накоротке с Гаврилой Державиным. С президентом российской Берг-коллегии — как с тобой… Алябьева знаешь?
— А как же! Бабушка твоя, Зоря, изводила меня этим Алябьевым. «Соловей мой, соловей».
— Да. Вот, его папенька был президентом Берг-коллегии, и мы каждый день…
— И он пел тебе «Соловья»?
— Нет, он же был младенцем!
— Кто? Президент коллегии?!
— О Mein Gott! — простонал Ник. — Пойду застрелюсь. — И на заплетающихся ногах побрёл из магазина прочь.
Стреляться Ник не стал, но нарезался в гостиничном баре крепко. А на другой день, придя в себя, сказал отцу:
— Vater! Я, кажется, понял, как это функционирует.
— Что? — спросил отец, оторвавшись от экрана ноутбука: всё это время он читал найденную с огромными трудами на местном чёрном рынке электронную версию исторической книги Натана Яковлева «Грань веков».
— Да эта… шахта твоя, шахта времени…
— Шахта?
— Ну да. Помнишь, ты мне, рассказывал в детстве всякую ерунду продушу, которая, проваливаясь в шахту времени, набирает на себя угольную пыль и становится материальной?
— А!.. Только это не ерунда, а модель процесса…
— Хорошо, не обижайся. Пусть будет модель… номер один. Назовём её «провальная модель». Я её, помню, уже критиковал… но теперь появились новые факты.
Николай закурил — вредная привычка, приобретённая им в Петербурге, — и, закинув руки за голову, продолжал:
— Думается мне, что никуда душа не проваливается. Она, как и все прочие души, и так существует всегда и везде, от сотворения мира. Она размазана по пространству-времени, как масло по хлебу, А человек — материальное тело с этой душою — просто выпирает в какой-то точке континуума как некий живой перпендикуляр…
У отца возникла какая-то посторонняя ассоциация, и он усмехнулся. А потом подхватил мысль Николая:
— И свойство души человека нашего рода, её особенность только в том, что она может создавать себе тело по аналогии, а не через рождение от матери! Поскольку твоя душа одновременно и здесь, и там — в Санкт-Петербурге восемнадцатого века, — вот там и появился ты, такой же, как и тут! Правда, это не объясняет, почему не удалась твоя попытка спасти императора Павла.
Ник рывком сел на кровати.
— Введём понятие «флуктуационный момент». Пусть это будет тот фактор, который обеспечивает резонанс системы, ведущий к возникновению материального тела в некой данной точке времени.
— Так! Согласен, введём понятие.
— Вопрос: имеет ли «момент» информационную природу или только энергетическую? Или их суперпозицию?
— А ты как думаешь, сын?
— Если бы природа «момента» была чисто информационной, го всё происходило бы в моей душе, то есть в виртуальной реальности. А в реальной реальности не было бы никаких следов моей деятельности там.
— Но они есть! Ты же сам говоришь: гостиница — не та… Название страны… Степана раньше не было…
— Вот именно. А если бы «момент» был чисто энергетическим, то и я не заметил бы изменений. Флуктуация, — со вкусом произнёс он, вслушиваясь в звучание слова.
— Слушай! Проблема-то в том, что произошли не те изменения: император погиб, и так далее!
— Да, дела… А знаешь, в десятой версии Word'a есть опция, сохраняющая документ после каждого изменения, и все эти копии хранятся в памяти до конца работы. Ты по желанию можешь активизировать любую из них. А представь, что вследствие некой флуктуации копии начинают какую-то свою самостоятельную жизнь! Вот моя модель.
— Ну-у, я-то думал… Копия документа, сынок, это просто набор символов в оперативной памяти, не может у неё быть никакой своей жизни. Должна быть программа, которая с ней что-нибудь делает. А у тебя что получается? Оператор трудится над документом, вот он устал, заснул на часок, а в это время шкодливый комп вызвал из памяти одну из копий и вывесил её на экран. Оператор продрал глаза, смотрит: вроде всё то же, что было, только государство почему-то по-другому называется… Но что за этим стоит, какая программа? Твоя модель этого не…
— Да, всё не то. — Ник стал грызть ноготь на большом пальце правой руки. — Хотя… Знаешь, отец, позвони-ка в ресторан пусть принесут чаю, что ли.
— Нет, из-за такой мелочи они не пойдут, — скривился отец. — А горничные вообще чаю не носят. Я их вчера просил принести свежих газет, до сих пор несут. — И он достал из чемодана кипятильник, который заворачивал в носок, чтоб не попался на глаза горничной.
— Понял! — воскликнул Николай. — Оператор работает с документом. Десятый Word, комп двадцатигигагерцник, винт запредельного объема — что близко к нашей теме, поскольку у Вселенной память безгранична. Вдруг — флуктуация: напряжение в сети скакнуло! Комп, то есть программа, о которой ты так печалишься, убирает с экрана последнюю версию документа, номер, допустим, три тысячи сто сорок пять, и показывает версию номер тысяча триста двадцать первую.
— Слушай, что же это за комп такой навороченный, в котором нет защиты от сброса напряжения?
— А, вот, ухватил мысль: я работаю в Word'e, после каждого изменения резервная копия сохраняется, вдруг электричество гаснет…
— Во Вселенной? — скептически сказал отец.
— А мы не знаем, что за энергия тратится на моё появление там. Может, происходит такой мощный пробой, что и во Вселенной свет гаснет.
— Ну и все твои копии стираются…
— А они на винчестере целы! Только то, что было в оперативке, действительно исчезнет. Допустим, что через миллисекунду срабатывает резервный источник питания. Комп быстренько включает Word, но… Перед ним на винчестере пятнадцать тысяч резервных копий документа. Что ему делать?
— Выдать последнюю по времени сохранения. Императора успели укокошить, но Степан сохраняется в истории.
— Ага. Так. Вселенная сама выбирает вариант изменённой реальности, — сказал Николай, забирая у отца стакан с горячим чаем. — Только заметить это могут лишь те, кто оказывается в прошлом… Например, я знаю и о том, что было в прежнем варианте, и о внесённых мною изменениях, и о том, что получилось нечто иное. Я спас императора и закономерно попал в иной мир. Но не в тот, где император остался жив.
— А может, в том мире тебя совсем нет и твоей душе некуда возвращаться. Или, наоборот, там есть другой точно такой же, который тоже шустрит в прошлом.
— Кто же мы, Садовы, тогда получаемся? — спросил Ник после долгой паузы. — Юзера или…
— Компьютерные вирусы, черви, — закончил за него отец. — А если вирусы размножаются, то могут вообще толкнуть процесс к хаосу.
Раздался осторожный стук в дверь.
— Наконец-то принесли газеты! — сказал отец, направляясь к двери. — А то мы тут с этими проблемами мироздания совсем оторвались от текущей жизни.
На пороге показался раскосый, неопрятного вида юнец.
— Дэвочки нужны? — спросил он.
Москва, 24 июля 1934 года.
Утром Стас ехал с отчимом на Белорусский вокзал в шикарном «роллс-ройс-фантоме» выпуска 1931 года, а за ними следовали ещё три таких же авто: один с охраной, один для высокого гостя и один для его свиты, — а впереди и вокруг реяли десять мотоциклистов. В своём городе, в Питере, отчим пользовался служебным «Паккардом-333» 1929 года: со сдвоенным карбюратором и вакуумным усилителем тормозов, — Стасу приходилось на нём ездить, когда он навещал Анджея Януарьевича в Петрограде. Такую же машину тот предпочитал и при наездах в Москву, но сегодня день был особый: приезжал британский министр юстиции, мистер Кокс. По дороге в Москву он посетил уже несколько европейских столиц — Париж, Брюссель, Кёльн, Франкфурт, Дрезден и Прагу.