— Природа меня радует, — улыбнулся он, — вы, например, кажетесь мне куда прекраснее, чем оный закат.
Мими длинно посмотрела на него своими влажными глазами и отвернулась к морю. Они стояли, в общем, открыто, ни от кого не прячась; мимо проходили другие пассажиры, парами и поврозь; промелькнул полковник Лихачёв; метрах и пяти от них кашлял, выкуривая очередную папиросину, одноногий Скорцев.
Неожиданно по всему пароходу зажглись жёлтые лампы, упрятанные в матовые плафоны.
— Вот и вечер, — отметил Стас, чтобы что-то сказать.
Мими молчала. На западную часть неба тянулись облака, почти чёрные на фоне остального неба. Между ними и полоской воды на горизонте образовалась щель, в которой горело, ярилось, кипело огненное зарево заката.
— Принести вам что-нибудь выпить? — спросил Стас, которого молчание дамы начинало уже беспокоить.
— Перистые облака к перемене погоды, — речитативом пропела она и вдруг, резко повернувшись к нему, схватила за руку и сказала шёпотом, с каким-то буквально отчаянием: — Пусть будет так, но поклянитесь, что вы никому не скажете.
— Клянусь, — тоже шёпотом отозвался озадаченный Стас. Он пока не понял, в чём дело. Тайну ему, что ли, какую выдать хотят?
— Нет, всем святым! — Она просто дрожала.
— Без сомнений: клянусь всем святым.
— Никому, никому нельзя говорить… Никогда…
— Я уже понял.
— Особенно Марине Антоновне…
— Ни за что…
— Ведь я замужем, вы понимаете?
— А-аа… — дошло до Стаса.
— Ждите в каюте… через полчаса. — И она убежала.
Стас не сомневался ни секунды: Почему нет? Если кто-то планировал свести меня с Мариной, это его проблемы. Тот, на небе, соединил контакты иначе. А Ему виднее.
Глубокой ночью, уже собираясь уходить из его каюты, Мими напомнила:
— Ты поклялся, помнишь? Никому!
— Молчок — разбил батька горшок, — сказал Стас еле слышно. — А мамка два, да никто не зна… — и рухнул в объятия Морфея.
Он успел увидеть какой-то цветной мимолётный сон: будто, разбежавшись по верхней палубе, раскинул руки и полетел как альбатрос, а снизу кричали и топали ногами крестьяне в полушубках, а потом всё тело страшно обожгло ледяной водой, и он погрузился вглубь. И это был уже никакой не сон! Он всплыл, отплёвываясь, и увидел серое небо над серой водяной пустыней — от горизонта до горизонта, с маленьким размытым пятном блеклого холодного солнца. Сердце заработало бешено, Стас заколотил по водной поверхности руками и, задрав подбородок, что было силы заорал равнодушному солнцу:
— Ка-ко-го чёр-та?!!
Он погрузился в воду ещё раз, и ещё, с каждым разом всё труднее всплывая на поверхность — будто опоры под ним одна за другой подламывались и падали, паника в голове поднималась, вытесняя любые внятные мысли, он как безумный колотил по проклятой воде руками, утрачивавшими чувствительность, и всё слабее ощущал их. Слёзы досады проступили сквозь морскую соль; смерть как не хотелось тонуть.
Обе икроножные мышцы свело одновременно. Стас погрузился с головой и уже не смог подняться на поверхность. Он открыл рот и проследил мутнеющим взором пузырьки, устремившиеся к поверхности. Потом в голове зашумело, лёгкие заполнила ледяная солёная вода, тело начали дёргать судороги, страшная боль сковала грудь, и это было последнее его впечатление.
Оксфорд, 2057 год
В лаборатории ТР службы разведки МИ-7, входящей в штат МИД Великобритании, правила твёрдые. С момента её основания протокол «возвращения» тайдеров выполняется неукоснительно: проведшему «на кушетке» больше пяти минут (а всего тайдинг редко длился больше часа), то есть прожившему в прошлом несколько лет, а то и целую жизнь, предоставляется суточный отдых, затем он готовит подробный письменный отчёт и получает отпуск на неделю. Через неделю тайдер и все ознакомленные с отчётом сотрудники научно-исторического отдела лаборатории начинают его обсуждение.
Разумеется, в случае неудачного эксперимента, когда фантом погибает сразу по появлении в прошлом, протокол другой, попроще. Но и в случае полной удачи, если вернувшийся желает сообщить о чём-то чрезвычайном, он может это сделать без лишних сложностей.
… Полковник Хакет и о. Мелехций после своего путешествия по средневековой Европе в компании с Кощеем и Эдиком «проснулись» в оксфордской лаборатории с разницей в десять минут. Причина была в том, что полковник оплошал, потеряв голову в бою, а о. Мелехций ещё лет двадцать работал архивариусом в парламенте, попутно организуя карьерный рост Эдика, пока того не казнили за ересь. И вот, сидя на кушетках и радуясь молодости вновь обретённых тел, они вдруг обнаружили нечто чрезвычайное.
В дверь операторского зала вслед за директором, доктором Глостером, вошёл длинный, прямой и сухой, с лицом таким же важным и непроницаемым, как перед своею смертью, но вполне живой профессор Биркетт.
— Ничего себе, явление! — воскликнул полковник, вытаращивая глаза, а затем с гордостью за родную лабораторию посмотрел на о. Мелехция: — Они тут времени даром не теряли.
— Нет, друг мой, — усомнился о. Мелехций, рассматривая ожившего профессора. — Что-то здесь не так.
— Я вам скажу что, — проскрипел профессор. — Вы за время отсутствия забыли правила хорошего тона.
— Ах, простите, — сказал, вставая, о. Мелехций. — Здравствуйте, профессор Биркетт, мы восхищены вашим бодрым видом.
— Сильно восхищены, — подтвердил Хакет и, захохотав добавил: — Будьте сходны с деревом.
— Разрешите поздороваться и с вами тоже. — О. Мелехций протянул руку доктору Глостеру.
Пожимая её, тот заметил:
— Я с вами виделся час назад.
— Простите, тридцать лет назад.
И они тоже, вслед за Хакетом, весело рассмеялись.
— А что за шутка с деревом? — спросил директор. — Как бы профессор Биркетт не обиделся.
— Один русский «ходок» объяснял, что это значит «быть здоровым». Я так понял, корень «дрв», древо, tree.
Чуть позже о. Мелехций говорил Глостеру:
— Доктор, мы всем коллективом, в том числе и вы, присутствовали на погребении профессора Биркетта. Но теперь он жив, что, согласитесь, вызывает вопросы. Это внутреннее дело, и мы можем в наших отчётах для МИ-7 о нём не упоминать, но разобраться надо.
— Вы пока отдыхайте, — отвечал ему озабоченный директор, — а мы начнём думать.
Через неделю состоялось обсуждение отчёта, в котором, кроме технических подробностей, содержался пересказ той истории России и мира, о которой Хакету и о. Мелехцию поведал простодушный Эдик. В зале присутствовали доктор Глостер и профессор Биркетт; помощник премьера Джон Макинтош, напуганный сообщёнными ему фактами из неведомой истории России; один физик — а именно зам Глостера по технике Сэмюэль Бронсон, и два настолько засекреченных историка, что имён их никто не знал, а обращались к ним «'stori'n'ne» и «'stori'n sec», что означало «Историк Первый» и «Историк Второй».
Судя по виду полковника Хакета, он отоспался всласть. А вот о. Мелехций, по его собственным словам, потратил неделю «на изучение вопроса» и был прочитанным весьма смущён.
— Как хотите, — сказал он, — я до этого погружения изучал совсем другую историю заговора против императора Павла. Не помню я про подвиг солдата Степана.
— Это общеизвестно! — с улыбкой возразил ему Историк Первый. — Капрал, а не солдат Степан пытался сорвать заговор, но погиб в перестрелке.
— Что ещё за солдат Степан? Впервые слышу, — поразился полковник Хакет. — Я, позвольте доложить, на тему «Тактика устранения императора Павла» диссертацию в Генштабе защитил. И сказок моего верного друга Эдика, будто бы Павел остался жив, не мог спокойно слушать даже там! А у вас ещё лучше: Степан какой-то. Генерал граф Карл Ливен в заговоре участвовал, генерал граф Беннигсен там был, министр князь Адам Чарторыжский, губернатор граф фон дер Пален и этот ещё, Лешерн фон Герцфельдт — были. А Степана не было.