-- Кто это там такой неугомонный? -- сослуживец дежурного выглянул из-за пульта и добавил хриплым голосом, подражая Высоцкому-Жеглову: -- Ты ещё не угомонился?
-- Не надо мне тыкать, -- ответил Арсений, не скрывая злые интонации в голосе. -- Я не за милостыней пришёл. Вам государство деньги платит. Из моего кармана, между прочим.
-- Ух ты какой! -- проговорил тот, который сидел за пультом, нажимая какие-то кнопки на клавиатуре.
Арсений уже собирался отойти от окошечка, как вдруг два омоновца, стоявшие у входных дверей, подошли незаметно сзади и уверенно схватили его за руки. Сгоряча он ещё попытался высвободиться, но омоновцы отработанным движением заломили ему руки за спину, и резкая боль не давала Арсению возможности хоть немного пошевелиться.
-- За что? -- спросил Арсений, пытаясь повернуться лицом к омоновцам.
Но те безразлично молчали. Минут через пять в поле зрения Арсения появился невысокий капитан в очках и спросил у дежурного в окошке:
-- Куда его?
-- В наркологию, -- услышал Арсений голос дежурного. -- А если не примут -- вези обратно. Мы его, кормильца, обязательно примем.
Всё произошло так быстро, так неожиданно и так нелепо, что Арсений растерялся. Он стоял, глядя по сторонам сумасшедшими глазами, потеряв всякую способность рационально оценивать ситуацию. Иллюзия рассыпалась на мелкие осколки, и жизнь потеряла всякий осознанный смысл.
Омоновцы вывели Арсения на улицу, как глупого бычка на верёвочке, и запихнули в кузов легкового УАЗика, приспособленного для перевозки нарушителей.
Очкастый капитан сел в кабину к водителю и сказал:
-- В наркологию.
УАЗик тронулся с места и поехал по улице, а Арсений всё никак не мог сообразить, что, в конце концов, происходит.
Перед входом в наркологический стационар УАЗик остановился, и водитель, вооружившись резиновой палкой, вывел Арсения из машины. Капитан нажал кнопку вызова, и через минуту обитая железом и окрашенная в серый цвет дверь открылась. Арсения ввели в приёмный покой, усадили на покрытую клеёнкой кушетку и оставили на попечение водителя, который всем своим видом показывал, что любые шутки с ним закончатся плохо. Арсений даже и не думал сопротивляться. Он вообще не понимал, чего от него хотят. Он не собирался отрицать того, что выпивал: всё равно анализ будет положительным. Для этого не было необходимости везти его к врачам: достаточно было дать "дыхнуть в трубочку". Но он ведь ничего такого не сделал, чтобы возить его, как преступника.
Арсений с нетерпением ждал, когда всё это "недоразумение" закончится, и можно будет вернуться домой. А назавтра сделать всё по-другому, по-умному.
Минут через пятнадцать за Арсением пришёл капитан и отвёл его в кабинет к врачу -- пожилому, какому-то отстранённому, не от мира сего, мужчине. Врач, постоянно поправляя спадающие с носа очки, заполнил медицинскую карточку, узнав у Арсения необходимые данные, и спросил:
-- Сколько дней вы уже пьёте без перерыва?
-- Три дня, -- честно ответил Арсений.
-- А раньше запои были?
-- Не было никаких запоев.
-- Какие у вас отношения в семье? Ваши родные, что, ушли из дома?
-- Какое вам до этого дело? -- с оттенком грубости, вопросом на вопрос ответил Арсений.
Врач что-то долго писал в карточке, а Арсений ждал, когда у него возьмут кровь на анализ.
-- С какого возраста вы пьёте? -- спросил врач.
-- С совершеннолетнего, -- ответил Арсений.
Врач только кивнул головой и снова стал писать в карточке. А потом спросил у капитана:
-- Кто направляет?
-- Пишите: участковый, -- сказал капитан. -- А завтра он всё оформит. Мы свободны?
-- Да, -- сказал врач.
Капитан и водитель ушли.
-- А мне что делать? -- спросил Арсений.
-- Сейчас, -- сказал врач и, приоткрыв дверь, кого-то позвал.
В кабинет вошла пожилая женщина из медперсонала, равнодушно взглянула на Арсения и спросила у врача:
-- Наш клиент?
-- Да, -- сказал врач. -- Дайте ему переодеться и покажите койку.
-- Какую койку? -- не понял Арсений.
Осколки иллюзии стали сами по себе складываться в нечто новое, но это новое было совсем не похоже на старое. Старое в этом новом было искажено до неузнаваемости и выглядело, как уродливое отражение в кривом зеркале. Уродливому отражению, чтобы стать реальностью, много не надо: достаточно, чтобы на него смотрели, не отрываясь. Достаточно укрыть от взоров прекрасный оригинал, упрятать его подальше с глаз, чтобы никто не смог сравнить, чтобы никто не смог усомниться. Усомниться в том, что кривое подобие -- это и есть единственно возможная правда на земле.