Старец был еще прям, и его белоснежные волосы и борода окружали как бы львиною гривой могучий лоб и властное лицо… Глубокие борозды, проведенные мыслью и врезавшиеся еще глубже от старости, шли вровень с благородными очертаниями бровей, а темные глаза все еще метали искры, как бы пронизывая сгустившийся мрак времен, чтобы смело взглянуть в лежащую за ним вечность. Левою рукой он придерживал складки своего белоснежного одеяния, а в правой у него был прямой посох из черного дерева и слоновой кости; на этом посохе, прекрасной работы и удивительно полированном, были вырезаны непонятные изречения на еврейском языке. Старец стоял, выпрямившись во весь высокий рост, и безмолвно переводил взоры с блестящего лика статуи на своего юного спутника.
Юноша стоял, скрестив руки, и смотрел на величавые черты Навуходоносора. Его красивое лицо было румяно, тяжелые волны золотистых волос, густых, мягких и шелковистых, ниспадали длинными кудрями на плечи. Тонкие черты, прямые и благородные, были скорее северного, чем восточного типа.
Наконец, старец заговорил глубоким, ровным голосом на еврейском языке:
— Царь Навуходоносор отошел к праотцам, и сын его, и Салтасар занял престол с той поры, как Навуходоносор разрушил наше царство и отвел в плен. Шестьдесят семь лет терпел я, до сего дня терпел я, Зороастр, и еще останусь я на земле и буду свидетельствовать об Израиле.
Глаза старца сверкнули. Зороастр повернулся к нему и тихо заговорил:
— Скажи, Даниил, почему эта золотая статуя как бы улыбается? Быть может, исполнилось твое видение? Может, он радуется пиршеству?
— Нет, его лик скорее должен бы выражать скорбь о гибели его рода и его царства, — отвечал Даниил. — Истинно говорю тебе, конец приближается, и камни Вавилона не будут больше вопиять о тяжести грехов Валтасара; народ не будет больше молить Ваала, чтобы он воскресил царя Навуходоносора или же послал сюда перса или мидянина, который был бы справедливым правителем страны.
— Ты прочел это в звездах или же глаза твои видели все это в видениях ночи, учитель?
Даниил только склонил голову, так что чело его опустилось на его белый посох, и стоял, погруженный в глубокую думу.
— Я видел сои, — продолжал Зороастр после краткого молчания, — и этот сон так овладел веем моим существом, что душа моя исполнилась печали и великого уныния. Я видел сон: была тьма, и на крыльях ночного ветра принеслись крики воинов, шум битвы и бряцание оружия: владыки земные боролись друг с другом из-за власти и победы. Я снова увидел сон, но было уже утро, и десятками, сотнями и тысячами уводили людей в плен, в дальнюю страну, уводили и дев, и молодых женщин. И лицо одной из них показалось мне лицом прекраснейшей из дочерей твоего народа. Тогда мое сердце устремилось к ней, и я готов был последовать за ней в неволю, но мрак окутал меня, и я не мог больше ее видеть. Вот почему я смущен и весь день меня угнетает тоска.
Даниил зорко посмотрел на своего юного спутника и в его взгляде выразилось разочарование.
— И ты хочешь быть мудрецом? — спросил он. — Ты, мечтающий о прекрасных девах, ты, которого волнует любовь к женщине? Неужели ты думаешь, отрок, что, когда ты созреешь, женщина поможет тебе сделаться мужчиной? Или же ты полагаешь, что слово Господа совместимо с суетой? Попытайся дать какое-нибудь толкование своему видению, если только ты способен истолковать его. Теперь же удалимся отсюда, потому что царь уже близко, и часть ночи будет отдана веселью и разврату, с которыми у нас нет ничего общего. Истинно говорю тебе, я тоже видел сон. Удалимся.
Зороастр схватил его за руку, умоляя остаться.
— Расскажи мне свое сновидение, учитель, и объясни мне его, — горячо воскликнул он, — посмотри, совпадает ли оно с моим, настанет ли тьма в стране и раздадутся ли в ней воинственные клики?
Но Даниил не сказал ни слова. Он вышел из залы; юный перс Зороастр вышел вместе с ним, погруженный в размышления о настоящем и о будущем и о таинственном значении своего сна и устрашенный молчанием своего друга и учителя.
Мрак сменил сумерки; в зале зажгли лампады и светильники, горевшие ярким пламенем и издававшие благоухание. На столах, тянувшихся бесконечными рядами, все было готово к пиршеству; из садов, окружавших дворец, все ближе и громче доносились волны музыки. Все ближе и ближе слышались арфы, флейты, тимпаны и звучные камышевые свирели; и со всем этим сливался стройный, громогласный хор певцов, певших вечерний гимн богу солнца Ваалу, прославляемому и при вечерней и при утренней заре самыми молодыми и сладкозвучными голосами Сенаара.