— Говори, сын мой, с какими вестями пришел ты.
— Из Суз прибыл гонец с письмами и вестями. Семеро князей умертвили Смердиза в его дворце и избрали царем Дария, сына Гуштаспа.
— Хвала Господу, избравшему справедливого человека! — воскликнул Даниил. — Таким образом, зло породит добро и кровопролитие приведет к спасению.
— Да будет по слову твоему, учитель! — отвечал Зороастр. — Кроме того, пишут, что Дарий, — да продлятся дни его вовеки, — прочно утвердился на престоле мидян и персов. Я получил письма, написанные рукой того же гонца и скрепленные печатью великого царя, в которых мне дается повеление немедленно привезти в Сузы родственников Иоакима, бывшего царя Иудеи, так как царь хочет оказать им подобающие почести; но какие собственно почести он намерен оказать им, этого я не знаю.
— Что ты говоришь?! — спросил Даниил, внезапно поднявшись с подушек и устремив свои темные глаза на Зороастра. — Неужели царь отнимет у меня детей, услаждающих мою старость? Разве ты не сын мой? И разве Негушта не дочь моя? Зачем хочет он отнять вас у меня?
— Пусть господин мой не смущается! — сказал горячо Зороастр. — Это только на некоторое время, на несколько недель. Твои родственники снова вернутся к тебе и я вместе с ними.
— На некоторое время, на несколько недель! Что значит для тебя «некоторое время», дитя, или какая-нибудь неделя? Но я стар. Если ты возьмешь у меня мою дочь Негушту то, быть может, я не успею уже снова ее увидеть. Мне же почти минуло сто лет.
— Однако, если такова воля царя, я должен исполнить ее, — ответил Зороастр, — но я клянусь, что с молодою царевной не приключится ничего худого! Видишь, я поклялся; пусть же господин мой больше не смущается!
Но Даниил скорбно склонил голову и не отвечал. Он хорошо знал персидский двор; он знал, что раз они попадут в вихрь и водоворот его жизни, полной волнений и козней, то не вернутся уже в Экбатану, а если и вернутся, то совсем уже не теми.
Зороастр стал воином в силу обстоятельств, но было два предмета, стоявшие в его глазах гораздо выше военного поприща.
С самой ранней юности он был воспитанником Даниила, учившего его таинственной науке, которой старец был так много обязан своим необычайным успехом на службе ассирийских и персидских монархов. Достигнуть аскетической жизнью созерцательного усвоения знания, понимания естественных законов, неуловимых для одних внешних чувств, — вот какие задачи ставил Даниил своему ученику.
Год за годом жил юный перс в пышной обстановке двора, отличаемый перед всеми своими сверстниками за храбрость, честность, но больше всего, пожалуй, выделялся он тем, что не искал общества женщин и никогда ни одной женщины не любил. Он был любимцем Кира, и даже Камбиз, погрязший в гнусных пороках и окруженный льстецами и жрецами-магами, признал достоинства молодого князя и, догадываясь уже в то время о замыслах своего брата Смердиза овладеть троном, возвел Зороастра в звание правителя Экбатаны, дав вместе с тем разрешение Даниилу построить высокую башню в этой старинной крепости.
Здесь, в уединении царского дворца, старец отдался всецело созерцанию предметов, занимавших в течение всей жизни его досуг, а в свободные часы, остававшиеся у Зороастра от исполнения его обязанностей, Даниил старался довести ум воина-философа до совершенной и конечной степени развития. Проводя все свое время в башне, за исключением тех редких промежутков, когда он приказывал снести себя в сад, пророк почти не знал, что делается в нижних покоях дворца, а потому удивлялся порою, видя, что внимание его ученика отвлечено чем-то посторонним и что в речах своих он начинает проявлять интерес к своему будущему и к переменам, могущим произойти в его дальнейшей судьбе.
Но старец не знал о переменах в жизни Зороастра, на глазах которого росла Негушта. Двадцатилетним юношей он качал ее на коленях, позднее учил ее и играл с нею, и на его глазах она превратилась в стройную девушку, гордую и величественную, царившую над подругами своих игр. Наконец, шестнадцатый год ее жизни принес ей ранний расцвет южной женственности. В один из дней Зороастр, играя с ней в летний день среди розовых кустов, почувствовал вдруг, как сердце его трепещет и замирает, как щеки его то вспыхивают, то холодеют от звука голоса Негушты, от прикосновения ее руки.
Он, так хорошо знавший людей, так долго живший при дворе и хладнокровно изучавший каждую ступень человеческой природы, там, где эта разнузданная человеческая природа вечно управляет минутой, он понял, какое чувство овладело им, и при этом ощутил острый удар, пронзивший его насквозь, поразивший и тело, и сердце, и душу, и обративший в ничто его гордыню. Целыми днями бродил он одиноко под пениями и рододендронами, сокрушаясь о могучем здании философии, которое он себе воздвигнул, порога которого ни одна женщина никогда не должна была переступить и которое в один день рука женщины и взор женщины разбили в дребезги. Ему казалось, что вся жизнь его загублена и уничтожена, что он сделался точь в точь таким же, как и все другие, что его доля — любить и терзаться сердцем из-за ласкового слова девушки. Он не хотел больше встречаться с смуглолицею царевной, но раз вечером, когда он стоял один на садовой террасе, Негушта подошла к нему, и они, взглянув в глаза друг другу, увидали в них новый свет.