Она ничего не могла предпринять. Слово царя было непреложным законом. Он отдал приказ пускать в сад о Дну только Негушту и заграждать в него доступ всем другим, не исключая и самой Атоссы; он сам поставил накануне у входа в сад стражу и сам отдал ей свое повеление.
Целых одиннадцать дней дверь оставалась запертой но Атосса не возобновляла больше своих попыток. Дарий жестоко отплатил бы ей за такое нарушение его воли, и она понимала всю щекотливость своего положения. Она покорилась и постаралась занять свои мысли другими предметами.
Каждый день, за час до полудня, Негушта горделиво проходила в ворота и исчезала среди розовых и миртовых аллей, и каждый день, в тот самый миг, как солнце достигало зенита, царь проходил мимо копьеносцев и точно так же исчезал в глубине сада.
Дарий сделался вдруг так холоден и суров в обращении с царицей, что она не осмелилась даже намекнуть ему на столкновение со стражей, опасаясь внезапной вспышки его гнева, которая могла бы положить конец ее существованию при дворе, а, весьма вероятно, и самой ее жизни.
Что касается Негушты, у нее было множество поводов для размышлений и немало времени для грез. Если нельзя было сказать, что дни Негушты проходили счастливо, то, по крайней мере, полная свобода, которой она пользовалась, делала их сносными. Царь окружил бы ее рабынями, осыпал бы ее драгоценностями и богатыми дарами, если б она согласилась принять их. Она говорила, что у нее есть все, что нужно, и говорила это с некоторым высокомерием; но, как бы то ни было, посещения Дария сделались мало помалу главным событием дня, и с каждым днем они становились продолжительнее, так что, наконец, царь стал показываться у выхода, когда уже почти смеркалось. Она ждала его всякий раз в восьмиугольной беседке, и царь запретил ей даже вставать при его появлении. Дарий занимал свое обычное место на мраморной скамье возле Негушты, лежавшей на подушках и непринужденно разговаривавшей о всевозможных предметах.
В этот вечер ей показалось, то Дарий молчаливее, чем всегда, и что смуглое лицо его немного побледнело. Вид его был утомленный, как после тяжелой борьбы, и Негушта вдруг оборвала свою речь, ожидая не скажет ли ей царь чего-нибудь.
Молчание нарушалось только плеском маленького фонтана и тихим, мягким журчаньем крошечных струй, колыхавшихся у края водоема.
— Знаешь ли, Негушта, — сказал, наконец, Дарий усталым голосом, — что я совершаю теперь одно из худших дел во всей своей жизни?
Негушта вздрогнула, и тени на лице ее потемнели.
— Скажи лучше, самое доброе дело, какое ты когда-либо совершал, — прошептала она.
— Это не злое дело, а безрассудное, — сказал царь, опершись на руку подбородком и наклонившись вперед. — Я лучше хотел бы, чтоб оно было безрассудное, лишь бы не злое, но я боюсь, что оно и безрассудно, и зло.
Негушта легко могла предугадать, что скажет ей царь. Она знала, что от нее зависит переменить разговор, засмеяться или прервать царя, но она этого не сделала. Она почувствовала страстное желание услышать от него, что он ее любит. Что могло быть в этом дурного? Он был так честен и добр, что всегда остался бы для нее только другом, и никем иным. Он был царь мира; если б он не был милостив и прямодушен, то одно только его слово — и имя Зороастра сделалось бы лишь воспоминанием об умершем, еще слово — и Негушта стала бы женою царя. Он был царь земли, его тень была для людей жизнью и смертью, его малейшее желание — законом, приводимым в исполнение сотнями тысяч воинов. Между ним и его желаниями не стояло ничего, — ничего, кроме врожденной правды и справедливости, в которые он так царственно верил, Негушта чувствовала, что может положиться на него, и жаждала из простого любопытства, как ей казалось, услышать его слово любви. Ей казалось, и она сама не знала, почему, что так сладко подчинить своей воле этого могущественного повелителя, сознавать, что в ее власти запретить или позволить говорить тому, кому все повиновались и кого все боялись не меньше самой смерти.
Она спокойно взглянула на него, отвечая:
— Как может быть дурно или безрассудно с твоей стороны делать других счастливыми?
— Это кажется невероятным, а, между тем, вся сила моего разума говорит мне, что это так, — серьезно возразил Дарий. — Вот я сижу с тобой, день за днем, обольщая себя мыслью, что помогаю тебе приятно проводить время, пока…
— Ты ничуть не обольщаешься, — мягко прервала его Негушта. Почему-то ей не хотелось, чтоб он произнес имя Зороастра. — Я не могу выразить тебе, как я благодарна…