— Я должен быть благодарен, — перебил ее в свою очередь царь. — Я должен быть благодарен за то, что ты позволяешь мне каждый день видеть тебя, за то, что ты беседуешь со мной и кажешься довольной, когда я прихожу… — Он запнулся.
— Что ж в этом дурного и безрассудного? — спросила Негушта и с улыбкой взглянула ему в лицо.
— Это хуже, чем мне хотелось бы думать, — ответил царь. — Ты говоришь, что время проходит приятно для тебя. Неужели ты думаешь, что для меня оно проходит менее приятно? — Его голос понизился, и он продолжал глубоким, нежным тоном: — Я сижу здесь день за днем, и день за днем я люблю тебя все больше и больше. Я люблю тебя, что пользы скрывать это, если б я и мог это скрыть? Ты знаешь это. Быть может, ты жалеешь меня, хотя и не любишь. Ты жалеешь меня, меня, держащего всю землю под ногами своими.
Он вдруг остановился.
— Я, право, желала бы, чтоб ты не любил меня, — серьезно сказала Негушта. Она опустила голову. Слова царя доставляли ей несказанное наслаждение, и она боялась, как бы взор ее не выдал ее чувств.
— Это все равно, что желать, чтоб пажити не горели, когда солнце опаляет их и нет дождя, — ответил он с мимолетною горечью. — Я рад уже тому, что моя любовь не оскорбляет тебя, что ты согласна считать меня другом…
— Согласна! Да я не знаю почти ничего сладостней твоей дружбы! — воскликнула царевна. Глаза Дария сверкнули мрачным пламенем.
— Почти! Да, поистине, моя дружба и любовь другого, сладостней этого нет ничего! Чем была бы моя дружба без его любви? Клянусь Ормуздом, я хотел бы, чтоб это была моя любовь, а его дружба! Я хотел бы, чтоб Зороастр был царем, а я Зороастром, слугою царя! Я отдал бы всю Персию и Мидию, Вавилон и Египет, чтоб услышать, как твой сладкий голос сказал бы мне: «Дарий, я люблю тебя!» Я отдал бы правую руку свою, вырвал бы сердце из груди, вынул бы душу из тела, отдал бы жизнь и всю силу свою, славу и царство свое, чтоб услышать из уст твоих: «Приди, мой возлюбленный, обними меня!» Ты не знаешь, что такое моя любовь, не знаешь, что выше небес поднимается ее поклонение тебе, что полнота ее не вмещается в пределах земли, что она глубже пучин морских по своей неизменности, что она вечно будет жить для тебя.
Царевна жалела в душе, что допустила это признание, но ни за что в мире не отдала бы она теперь услышанных ею слов. Она прикрыла глаза рукой и безмолвствовала, — ей нечего было сказать. Какое-то незнакомое волнение овладело ею и сомкнуло ей уста.
— Ты молчишь, — продолжал царь. — Ты права. Что можешь ответить мне? Мой голос звучит подобно бреду сумасшедшего, прикованного к цепи, которой он не может порвать. Все, все принадлежит мне, одного только нет у меня — твоей любви, которую ты отдала другому. О, если б я имел ее! Если б я обладал твоею любовью, я почувствовал, бы в себе силу превзойти своими подвигами все дела людские. Кто этот человек, которого ты любишь? Начальник крепости? Воин? За то, что ты так почтила его и вознесла на престол своего сердца, я тоже почту его и вознесу над всеми людьми, и весь народ преклонится перед ним. Я издам повеление, чтоб ему молились, как Богу, — этому человеку, которого любовь твоя сделала Богом. Я воздвигну вам обоим величественный храм и войду в него со всем своим народом, и паду ниц перед тобою, и буду поклоняться тебе. Пусть тот, кого ты любишь, просит у меня, и чего бы ни попросил он, я дам тебе и ему. В целом мире не останется, ничего, чего ты могла бы пожелать, я все отдам тебе. Разве я не царь всей земли, не царь всего живущего, кроме тебя?
Дарий, внезапно поднявшись со скамьи, стал ходить взад и вперед по мраморным плитам. Царевна все еще молчала, подавленная и устрашенная его словами, которые в его власти было исполнить все до одного, если б он только захотел. Вдруг он остановился перед нею.
— Не правду ли я сказал, что моя речь — бред сумасшедшего, что я говорю, как безумец, лишенный всякого смысла? Что могу я дать тебе, чего бы у тебя не было? Что могу я придумать для тебя, в чем бы ты имела нужду? Разве нет у вас обоих всего, всего того, что вмещает в себе земля для смертных? Разве ты не любишь и не любима взаимно? Разве ты не обладаешь всем, решительно всем, на свете? Ах! горе мне, что я властелин народов, а, между тем, не могу зачерпнуть ни одной капли из родника блаженства для утоления жажды, снедающей мою истерзанную душу! Горе мне, что я правлю всею вселенной и попираю всю землю ногами своими, а не могу иметь того, что только и есть совершенного на земле! Горе мне, Негушта, что ты жестоко похитила мир души моей и что я не могу вновь обрести его, и никогда не обрету его!