Но вот верховный жрец положил в сторону баресму и деревянной ложкой наполнил соком гаомы одну из золотых чаш. Жрец приложил чашу к устам и стал пить.
Царь, молча сидевший на своем резном троне на другом конце храма, сердито сдвинул брови, как только заметил, что начинается ненавистный ему обряд. Он знал, чем все это кончится, и оставаться свидетелем опьянения, овладевавшего служителями храма, было для него нестерпимо. Исступленные завывания, которыми они сопровождали пение священных молитв, разрушали в его глазах всю торжественность и величие гимна, соединявшего в себе, как ему казалось, все, что только есть великого и возвышенного.
Верховный жрец отпил из чаши и затем, наполнив оба кубка, подал их жрецам, стоявшим по правую и по левую его сторону. Те отпили в свою очередь и, пройдя один мимо другого, уступили свои места тем, кто стоял рядом с ними. Когда же обряд был совершен, верховный жрец запел великий гимн хвалы и весь хор стал вторить ему высокими, звучными голосами.
По мере того, как облеченные в белые одеяния жрецы провозглашали стихи длинного гимна, в глазах их загоралось все более яркое пламя и туловища их все в более усиленном ритме наклонялись из стороны в сторону. Снова и снова наполняли они золотые чаши и быстро передавали их по сомкнутым рядам, и чем больше каждый жрец вкушал одуряющего напитка, тем неестественнее начинали сверкать его глаза и тем неистовее делались его движения и весь многоголосый хор перешел мало-помалу от стройного, величавого песнопения к какофонии оглушительных завываний.
Один из жрецов упал на пол с пеной у рта, с лицом, искаженным страшными судорогами, и члены его внезапно оцепенели и сделались неподвижны, как камень. Пятеро жрецов, схватившись за руки и повернувшись спиной друг к другу, кружились в бешеном вихре, выкрикивая имена архангелов бессвязными, отрывистыми звуками. Один, менее крепкий, выпустил руки своих соседей и растянулся на полу между тем, как остальные четверо, увлекаемые головокружительною силой своей пляски, повалились, наконец, на других жрецов, которые стояли, прижавшись к стене и бессильно размахивая головой и руками. Опрокинутые упавшими на них товарищами, эти в свою очередь упали на других и через несколько минут все жрецы уже валялись на полу с пеною у рта, в страшных конвульсиях, но все еще дико выкрикивая отрывочные стихи гимна. Воздух наполнился удушливым дымом от огня и лампад и, казалось, даже кровля храма заколыхалась на подпиравших ее столбах от неумолкаемого, неописуемого гула хриплых, визгливых голосов, как будто самые камни готовы были обезуметь и присоединить свои вопли к этим звукам исступления. Золотые чаши покатились по мраморным плитам и сладкий зеленый сок полился пенистыми потоками по гладкому полу. Сам верховный жрец, совершенно опьяневший и кричавший голосом, который напоминал вой умирающего дикого зверя, упал навзничь, ударившись о мраморный сосуд у подножия громадной ступки, и рука его погрузилась до самого плеча в мутные остатки гаомы.
Никогда еще беснование служителей храма не достигало таких пределов. Царь, сердито нахмурив чело, сидел неподвижно на своем троне; когда упал верховный жрец, Дарий приподнялся со стоном ужаса и отвращения. Но, повернувшись, чтоб уйти из храма, он вдруг остановился и задрожал.
Перед ним стоял высокий муж с неземным взором. Черты его были знакомы царю, хотя он не в силах был их припомнить. Лицо его казалось прозрачным от худобы, а длинные седые волосы, смешиваясь с огромною бородой, падали на полуобнаженные плечи и на голую грудь, едва прикрытые ветхим плащом. Казалось, пришелец не замечал Дария, созерцая с глубочайшим омерзением корчившихся в судорогах и утративших человеческий образ жрецов.
Вдруг руки его затряслись, и, стоя все на том же месте, у черного мраморного щита, как истинное олицетворение и воплощение рока, он заговорил голосом, который без всяких усилий покрыл собою весь этот отвратительный гул и визг.
— Я пророк Ахуры Мазды. Умолкните, говорю вам!
В одно мгновение смолк бессвязный гул, и наступившая вслед за ним мертвая тишина была не менее ужасна. Но мужество не изменило Дарию, и, он не побоялся заговорить:
— По какому праву называешь ты себя пророком? Кто ты?
— Ты знаешь меня и сам послал за мною, — но огненные глаза говорившего остановились на лице Дария, и царь затрепетал под этим взором. — Я Зороастр; я пришел возвестить истину тебе и этим презренным людям, избранным тобою жрецам.