— Ты не сделал мне никакого зла, — отвечал Зороастр. — Ты послал за мной, и я явился, чтоб быть тебе верным другом и исполнить свою давнишнюю клятву, данную в шатре под Сузами.
Тогда жрецы сняли с Зороастра его ветхий плащ, заменили его белым одеянием и возложили ему на голову белоснежную митру, а царь вторично снял с своей шеи золотую цепь и собственноручно надел ее на Зороастра, и затем жрецы увели его во дворец.
XVI
Весть о возвращении Зороастра и о том, что царь возвел его в сан верховного жреца, вызвала у Негушты недоверие и недоумение. Она помнила его молодым, божественно прекрасным, мужественным воином, утонченным царедворцем. Она никак не могла представить его себе в жреческом облачении, руководящим пением богослужебных гимнов.
На следующий день Негушта вышла, по обыкновению, в сад, чтоб насладиться вечернею прохладой, сопровождаемая многочисленною свитой служанок, опахальщиц и рабынь. Она шла ленивою походкой, как будто ей трудно было отделять стройные ножки от гладкой тропинки; по временам она останавливалась, чтоб сорвать цветок, и все прислужницы тоже останавливались позади нее, не смея даже шепотом переговариваться между собою, потому что молодая царица была далеко не в мягком расположении духа. Лицо ее было бледно, веки отяжелели. Она знала, что человек, которого она так любила в давно минувшие дни, находится теперь близко от нее, и, несмотря на его жестокую измену, нежные клятвы все еще звучали, как дивная музыка, в ее ушах; а порой, в ночных грезах, она чувствовала на сомкнутых губах своих его сладкое дыхание и просыпалась с порывом радости, которая была предвестником новой печали.
Медленно шла она по аллеям из розовых кустов, вспоминая другой сад на далеком севере, где тоже цвели мирты и розы, вспоминая террасу, над которой так волшебно светила луна.
На крутом повороте аллеи, где нависшие кустарники заслоняли догорающий свет дня, она вдруг очутилась лицом к лицу с тем человеком, о котором думала. Его высокий, тонкий стаи в белом одеянии казался призрачным в вечерней мгле, а белоснежная борода и волосы окружали чудным сиянием худое изможденное лицо. Он шел медленно, заложив руки за спину и вперив глаза в землю; в нескольких шагах два молодых жреца следовали за ним мирною поступью беседуя вполголоса, чтоб не нарушить громкою речью размышлений своего начальника.
Негушта вздрогнула и хотела пройти мимо, несмотря на то, что она узнала того, кого когда-то любила. Но Зороастр поднял глаза и взглянул на нее с таким загадочным выражением, что она невольно остановилась. Таинственный, кроткий свет, горевший в его взоре, устрашил ее; во всей его величественной осанке было что-то неведомое, говорившее об ином мире.
— Привет тебе, Негушта! — спокойно произнес верховный жрец.
Но при звуке его голоса очарование исчезло. Молодая еврейка гордо вскинула голову, и черные глаза ее гневно сверкнули.
— Не приветствуй меня, — ответила она ему, — ибо приветствие лжеца подобно жалу змеи, внезапно уязвляющей во мраке.
Зороастр не изменился в лице, только лучезарные глаза его напряженно смотрели на Негушту.
— Я не лгу и никогда не лгал тебе, — спокойно ответил он. — Пойди отсюда, спроси ту, которую ты ненавидишь, обманул я тебя или нет. Прощай.
Он отвел от нее взор и медленно пошел далее, скрестив руки на груди и устремив глаза на землю. Негушта все еще не двигалась, глубоко смущенная непонятным для нее смыслом его речей.
Разве не видела она собственными глазами, как он держал в объятиях Атоссу в то злополучное утро в Сузах? Разве не знала она, что перед отъездом в Экбатану он послал письмо Атоссе, а ей не написал ни слова? Неужели все то, что она видела и знала, могло оказаться неправдой? У нее мелькнула ужасная мысль, что вся ее жизнь, быть может, разбита и загублена вследствие роковой ошибки. Но нет, повторяла она себе, ошибки тут быть не могло. Она видела; надо же верить тому, что видишь. Она слышала страстные слова любви, с которыми Атосса обращалась к Зороастру, видела, как руки Зороастра обвивали склонившийся к нему стан белокурой царицы; надо же верить тому, что видишь, что слышишь и знаешь.
Но в голосе и словах его: «я не лгу и никогда не лгал тебе» — слышалась проникающая в душу правда. Да, он не произнес неправды, но совершил ее, а ложь на деле преступнее, чем ложь на словах. И все же голос его звучал так правдиво и в этом голосе чувствовалось что-то… что-то похожее на смутный отзвук сожаления. «Спроси ту, которую ты ненавидишь», — сказал он ей. Он говорил об Атоссе. Ее одну ненавидела Негушта из всех женщин, его одного из всех мужчин.