С улицы, на которую выходила стена сада, доносился беспрестанно плачь женщин по покойникам, которых хоронили. Когда же какая-то женщина стала так ужасно плакать и кричать, что нельзя было этого вынести без содрогания, то молодая вдова, как бы не думая о том, что делает, сказала Ефрему, что все это жители Таниса терпят из-за евреев и затем спросила его, может ли он подтвердить, имели ли евреи основательные причины на то, чтобы заставить так страдать египтян?
Ему, конечно, тяжело было найти настоящий ответ; но, поразмыслив несколько минут, он ответил, что это Бог покарал египтян, чтобы избавить от их рабства евреев и что он, Ефрем, не имел никакого права презирать тот народ, к которому он сам принадлежит. Юноша замолчал, не желая ни лгать, ни противоречить хозяйке дома; но она не оставила его в покое, а снова закидала вопросами. Тогда юноша возразил, что ему крайне прискорбно видеть прекрасную Казану в таком горе, но ему также хорошо известно и то, что евреи не имеют никакой власти над жизнью и смертью людей и доказательством может служить то, что когда заболевал какой-нибудь еврей, то обращался к египетским врачам. Относительно же того, что случилось, то это была кара Божия; далее юноша прибавил:
— Я сам еврей, но только честью уверяю тебя, что готов сделать все, лишь бы вернуть к жизни твоего дядю и двоюродного брата, если бы только это было в моих руках. За тебя же я готов идти в огонь и в воду.
Она улыбнулась ему и сказала:
— Бедный мальчик! Если я и вижу в тебе какую-нибудь вину, так это ту, что ты принадлежишь к народу, не имеющему ни малейшего сострадания! Наши милые, несчастные усопшие! Они лишены даже присутствия при их теле родственников, так как дом, в котором они покоятся, заражен и никто не смеет переступить его порога.
Она молча отерла глаза и продолжала плести венок, но только слезы одна за другою струились по ее щекам; юноша не знал, что делать, подавал молодой женщине цветы и листья и, если случилось ему коснуться ее руки, его бросало в жар. Между тем, голова и рана на ней начинали у него сильно болеть, время от времени его бросало в озноб, он чувствовал, что у него лихорадка, как в тот раз, когда у него была красная болезнь, едва не унесшая его в могилу, но ему стыдно было признаться в своей слабости и он терпеливо переносил страдания.
Солнце уже склонилось к западу, когда Горнехт вошел в сад; он уже виделся с Осиею и хотя был очень доволен его прибытием, но еврей рассердил его тем, что прежде всего осведомился о здоровье его дочери, Казаны. Теперь видно было по его сверкающим глазам, что он был в сильном гневе; участие еврея к его дочери приводило его в бешенство. Горнехт повернулся к Ефрему и сообщил ему, что Осия стоит вблизи города со своим отрядом. По причине мора им приказано расположить лагерь за городом. Дядя просил сказать, что будет ждать его в своей палатке.
Когда же Горнехт заметил, что Ефрем помогает его дочери плести венки, он усмехнулся и воскликнул:
— Еще сегодня утром этот юноша хотел быть свободным всю жизнь и повелевать, а теперь он отдался в твое распоряжение, Казана. Не красней, мой юный друг! И если Казана или твой дядя убедят тебя вступить в военную службу, то это будет самым лучшим для тебя. Посмотри на меня! Более сорока лет состою я начальником стрелков и моя служба радует меня до сих пор. Мне приходится и повиноваться и повелевать и те тысячи, которые у меня под началом не быки и не овцы. Поразмысли об этом. Неправда ли Казана, что из него выйдет прекрасный стрелок?
— Конечно, — ответила молодая женщина, но она не высказала всей своей мысли.
В это время по ту сторону садовой стены послышались мерные шаги приближающегося войска. Яркий румянец заиграл на щеках молодой вдовы, глаза заблестели и, не говоря ни слова, не обращая ни малейшего внимания на отца и гостя, она встала с своего места, скоро прошла по цветнику и между деревьями, встала на дерновую скамейку у стены и стала напряженным взором смотреть на улицу, по которой приближалось войско.
Осия шел впереди его в полном вооружении. Поровнявшись с садом Горнехта, военачальник повернул голову и, увидев Казану, приветливо ей поклонился.
Ефрем также подошел к стене и хозяин дома, указывая ему на дядю, заметил:
— Тебе также пойдет блестящее оружие; в рядах войска подвигаться вперед точно на крыльях, когда бьют в барабан, играют в трубы и над головами развеваются знамена. Сегодня военная музыка молчит, вероятно, потому, что над городом разразилось такое ужасное бедствие, причиненное нам злобными евреями. Хотя Осия и принадлежит к этому народу, но все же я должен сказать, что он прекрасный воин и может служить примером для молодежи. Скажи ему от меня, как я о нем думаю по поводу его военного искусства. Теперь же попрощайся поскорее с Казаной и ступай вслед за войском; калитка в стене отворена.