— Да, Ли, зачем тебе видеть его? — голос Беннетта эхом разносится по коридору из сплава.
— У меня есть пара вопросов к Морану о моем отце, — отвечаю я. Это лучшее прикрытие, которое я смогла придумать.
Беннетт качает головой, и я сверлю его яростным взглядом. Ему нужно перестать путаться у меня под ногами.
— Ли, это плохая идея.
— Это всего лишь разговор, Беннетт.
— Разговор, который я не могу позволить, — прерывает меня надзиратель Грей. От его скрежещущего тона волоски на моем затылке встают дыбом.
— Почему? — спрашиваю я.
— Потому что Морану Данну не разрешены посетители. По крайней мере, не из числа кровных родственников, — его взгляд перескакивает на Уайлдера, а затем возвращается ко мне. — Прошу прощения, Ваше Высочество, таков приказ Совета.
Глядя через плечо надзирателя, я вижу охранников в матросской форме и фуражках, которые наблюдают за нашей беседой, словно за шоу в прайм-тайм. Второго шанса пригласить меня сюда не будет, по крайней мере, в ближайшее время. До полнолуния три дня. Мне нужны письма.
— Я настаиваю, чтобы вы сделали исключение.
Надзиратель напрягается.
— Почему бы вам не изложить свои вопросы на бумаге, а я позабочусь о том, чтобы Моран Данн их получил?
Я морщу нос. Мне нужно поговорить с Мораном лицом к лицу. Я оглядываюсь на Уайлдера; его пальцы сжимаются, будто он знает, о чем я думаю. У меня щемит сердце.
— Спасибо за предложение, надзиратель, но в этом нет необходимости. Мой охранник, сын Морана Данна, будет сопровождать меня, — произношу я, выпрямляясь.
Уайлдер выглядит так, будто готов крушить государственную собственность. Его сжатые кулаки подрагивают. Я знаю, что поступаю несправедливо, но будь он на моем месте, он сделал бы то же самое. К тому же, ему всё равно придется рано или поздно встретиться с отцом. Это съедает его изнутри.
Желвак на челюсти надзирателя дергается.
— Хорошо. Прекрасно. Но для этого Уайлдер должен заполнить необходимые документы на посещение. Все визитеры должны быть внесены в журнал.
В животе всё переворачивается. Это звучит как долгая волынка.
— Сколько это займет времени?
— Зависит от того, насколько загружен сегодня Совет, — надзиратель барабанит по животу пальцами, похожими на сигары. — Ответ может прийти через час, но, скорее всего, это займет неделю.
— Неделю?
— А пока мы можем продолжить экскурсию…
— Нет. Я настаиваю, чтобы мы увидели Морана сейчас, — говорю я, ставя точку.
— Ли, — укоряет Беннетт, — будь благоразумной. Дедушка пытается следовать протоколу.
К черту протокол. Я не за тем проделала путь в несколько миль под толщей воды, чтобы вернуться домой с пустыми руками.
— Ведите меня к Морану. Именем королевской семьи я отменяю решение Совета.
Понятия не имею, имею ли я на это право, но я это делаю.
— Как пожелаете, — настороженный тон надзирателя Грея под стать выражению его лица.
Надзиратель передает мои требования по белому телефону, висящему неподалеку, инструктируя того, кто на другом конце провода, подготовить заключенного. Пока это происходит, Уайлдер на меня не смотрит. Я извинюсь через минуту. Он поймет мою позицию. Мое сердце вряд ли выдержит, если он продолжит на меня злиться, но поиски писем важнее семейных неурядиц.
Молча надзиратель ведет нас обратно на этаж для посетителей и открывает тяжелую металлическую дверь в маленькую кабинку с квадратным столом и тремя стульями. Мы с Уайлдером занимаем два места рядом, оставляя стул напротив для Морана. Беннетт ждет в коридоре.
— Заключенного скоро приведут, — говорит надзиратель Грей. — Вы уверены, что не хотите, чтобы я остался, Ваше Высочество?
Я кошусь на Уайлдера, который отвернулся от меня. Вечер обещает быть долгим. Вздохнув, я отвечаю:
— Нет, надзиратель, в этом нет необходимости. Благодарю вас.
Надзиратель Грей кивает.
— Дверь запирается снаружи. Нажмите на кнопку, когда будете готовы уйти, и один из моих офицеров заберет вас. Они будут дежурить за дверью. Я буду ждать вас у себя в кабинете.
После ухода надзирателя ни Уайлдер, ни я не произносим ни слова. Его колено подрагивает, и каждый раз, когда в коридоре раздается звук, он впивается пальцами в свои бедра. Я понимаю его беспокойство, но у меня не было выбора. Чтобы дать ему понять, что он не один перед лицом отца, я сжимаю его бедро под столом. Он резко вырывается.