— Прекрати.
— Я сделала то, что должна была, — я тяжело вздыхаю. — Ты слышал надзирателя Грея. Это заняло бы неделю, если бы… — его взгляд заставляет меня замолчать. Я сглатываю, но в горле суше, чем в пустыне. Я никогда не видела его таким расстроенным. Он преувеличивает. Для него это шанс расставить все точки над «и».
Инстинктивно я пытаюсь отодвинуться, но мебель намертво прикручена к полу.
— Ты знала, что я не хочу с ним говорить, — произносит Уайлдер. Я качаю головой.
— Я понимаю, что ты злишься, но не срывайся на мне. Сорвись на своем отце. На самом деле ты злишься именно на него.
— Всё не так просто, Ли…
— Разве? Твой отец всё еще жив, Уайлдер. Скажи ему, что ты чувствуешь.
Металлическая дверь со свистом открывается. Мне становится трудно дышать, когда в комнату входит отец Уайлдера, возвышаясь над двумя охранниками по бокам. Его золотистая грива коротко острижена, а густые брови подчеркивают изможденные карие глаза. Моран замечает Уайлдера и резко вдыхает, блеснув белыми зубами.
— Шагай давай, — ворчит охранник. Морана толкают в спину, и он едва не спотыкается. На его ногах, обутых в тапочки, кандалы. Бывший командир позволяет охранникам пристегнуть его цепи к полу и дергает за них, проверяя надежность. Всё это время взгляд Морана не отрывается от сына, который сверлит глазами свои колени.
Мы молчим, пока Моран кладет скованные руки на стол между нами. Эти магические оковы служат альтернативой подавителю магии. Его костяшки пальцев в крови и ссадинах. Холодок пробегает по моему позвоночнику. Сотрудники тюрьмы покидают комнату, напоследок кивнув нам с Уайлдером.
— Командир Данн, — произношу я. — Надеюсь, мы не помешали вашим дневным занятиям. У меня есть к вам несколько вопросов. Во-первых…
— Черт возьми, ну наконец-то ты явился, — голос Морана глубокий и хриплый, совсем не похожий на бархатный баритон Уайлдера. — Я просил об этом десятки раз.
Уайлдер угрюмо смотрит на свои руки. Моран хмыкает.
— Значит, вот как оно будет? Проделал такой путь, чтобы со мной не разговаривать?
— Командир, — вставляю я.
— Я отвечу на твои вопросы через секунду, — говорит Моран, и мои щеки вспыхивают. Раньше он никогда не говорил со мной так грубо. Раньше мы часто болтали, особенно когда он забирал меня из баров, чтобы вернуть во дворец после моих тайных вылазок. — Уайлдер, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Уайлдер поднимает холодный, жесткий взгляд, и Моран вздрагивает, но быстро берет себя в руки.
— Я пришел сюда не ради тебя, Моран.
— Ну, раз уж ты здесь, нам нужно поговорить.
— Мне нечего тебе сказать, — отрезает Уайлдер.
Ему — нет, а мне — есть. Я выпрямляюсь.
— Командир Данн, что вы можете рассказать мне…
— Почему ты не пришел на суд? — спрашивает Моран, и Уайлдер напрягается. Меня словно не существует. — Ты оставил мать одну на трибунах.
— Я говорил ей не приходить, — отвечает Уайлдер таким отстраненным тоном, что меня пробирает дрожь.
Я обхватываю себя руками.
— Я понимаю, почему ты злишься, — Моран ерзает на стуле, гремя цепями, — но ты не понимаешь одного: у меня не было выбора.
— Ты что, издеваешься? Выбор есть всегда. Ты выбрал убийство, — горло Уайлдера ходит ходуном от нервного напряжения.
Моран свирепеет.
— Предсказуемо.
Уайлдер вскидывает бровь.
— Что именно?
— Конечно, ты считаешь меня виновным.
— Так и есть.
— И тебе даже не интересно узнать, почему я это сделал?
В животе всё сжимается. Моран даже не пытается отрицать содеянное. Не то чтобы в этом были сомнения, но слышать это вживую, а не читать в газетах — совсем другое дело.
— Я знаю, почему ты это сделал, — голос Уайлдера становится громче. — Ты работал на «Никс». Ты сделал это ради них, а Дези заплатил за это своей жизнью. Он едва не вскакивает со стула, сверля взглядом покрасневшее лицо отца, и я понимаю: если я позволю им разругаться, мы ничего не добьемся.
Я кладу руки на стол.
— Командир Данн, мне нужно спросить вас о Военных письмах. В ту ночь, когда мой отец…
— Секунду, принцесса. Я еще не закончил разговор с сыном.
— Ли тебе не одна из твоих солдат. Знай свое место, — рычит Уайлдер.
— Всё в порядке, — вставляю я.
— Нет, Ли, это не в порядке. Он не смеет проявлять к тебе неуважение. Даже здесь правила продолжают действовать.
На губах Морана играет ухмылка.
— Говори за себя, Уайлдер.