Сколько масок навешивает на себя Арман, и кто скрывается за всеми ее колючими взглядами и ядовитыми словами?
Голод не сделал ее краше, но ноги у тощей суки все еще потрясные.
Лекс широко распахнул веки, когда любимый, знакомый до каждой тональности голос, на протяжении последних полутора лет исключительно злобно шепчущий о смерти, к очередной выходке последних дней добавил восторженно-завистливый стон. Он запрокинул голову и невесело рассмеялся, сдерживая хохотом рвущиеся наружу ругательства, еще более грязные, чем те, которыми хотелось поприветствовать Арман в начале.
Смех оборвался очень быстро. Лекс тяжело вздохнул и произнес в пустоту, обращаясь к мирозданию, которое с каждым днем демонстрировало все более отбитое чувство юмора:
— Да вы, блядь, издеваетесь?
* * *
В опустившихся на лес сумерках пляшущие вокруг расположенных по периметру поляны костров тени выглядели немного жутко. Возможно, Лекс почувствовал бы себя неуютно, если бы перед его глазами не происходило то, чему, как он раньше думал, больше не осталось места в разрушенном мире. Он видел настоящую радость, разбавленную практически неуловимыми прощальными нотами тоски, объединившими огромную группу повязанных нервущейся нитью судьбы людей.
День, в который Арман должна была покинуть лагерь, приближался, и в последнюю ночь перед тем, как она собиралась оставить лес за спиной и, весьма вероятно, больше никогда не вернуться, ее провожали как очень дорого человека.
Самого важного.
Возможно, так и было. Лекс не мог представить, как ей удалось собрать такое количество людей вместе. Он так и не удосужился сосчитать каждого, но число точно переваливало за тридцать. Настолько большую группу Лекс встречал за два года всего один раз, и те люди не показались ему настолько организованными. По правде, в тот момент, когда они с Майлзом скрытно наблюдали за обосновавшейся в здании старого завода группой, он подумал, что единственное, что их объединило, — желание запятнать как можно больше участков своей кожи чужой кровью. Та группа состояла из конченных ублюдков, худших отбросов оставшегося на руинах мира общества.
Они с Майлзом удалились ровно в тот момент, когда трое мужчин отвратительного вида втащили в помещение рыдающую девушку не старше семнадцати. Не нужно было быть гениями, чтобы понять, что случится дальше. Однако помочь они не могли. Даже если бы не опасались рисковать ради других людей, их все равно оказалось слишком мало для той ситуации.
Ничтожно мало.
Единственное, что они могли для нее сделать, — не смотреть.
Группу Арман объединяло нечто иное. Они выглядели настоящей семьей — очень большим скоплением дружественно настроенных и бесконечно доверяющих друг другу людей.
И Арман была в этой семье беспрекословным лидером и любимой дочерью одновременно. На протяжении того часа, что Лекс наблюдал за «прощанием», она постоянно перемещалась, переговариваясь со всеми, кто остался на поляне, а не ушел в дозор, и практически все время смеялась.
Радостная Арман выглядела крайне непривычно. В последние пару дней, в которые они не перебросились ни одним словом, ему удавалось все чаще видеть ее такой, и это все сильнее обостряло значимость недавно вспомнившегося вопроса.
И даже недовольство, мигающее тусклым маяком в солнечном сплетении, не отвлекало от обдумывания ответа. Лекс все чаще улавливал ставшее за последние дни гораздо сильнее желание вновь коснуться ее кожи, чтобы ощутить силу и увидеть мир не через призму серых оттенков, и с каждым прожитым часом игнорировать навязчивые мысли, оставляющие вспоротые борозды следов своих когтей на подкорке, становилось все сложнее.
— Вам кажется это странным, да? — раздался голос за его спиной, и следом рядом с ним на поваленное дерево бухнулся Кей.
Лекс посмотрел на сидящего по другую сторону от него Майлза и дернул головой, призывая его оставить их с когда-то близким другом наедине. В разговорах один на один всегда удавалось добиться от человека большей искренности, и пусть они с Кеем совершенно друг другу не доверяли, у них осталась последняя возможность сказать еще что-то честное перед тем, как оказаться во «внешнем мире» и встать спиной к спине пред лицом опасности, которая гораздо страшнее их настороженности по отношению к «союзнику».