Это казалось приятным и оттого еще более неловким.
— Ты не можешь создать воду? — спросил Лекс, когда горло постепенно стало сохнуть удовольствием от почти осязаемого наблюдения.
Арман несколько секунд не реагировала, но потом встряхнула головой и увела взгляд на фильтр, начиная качать воду усерднее.
— Могла когда-то, — пожала она плечами. — Не больше пары глотков. Слишком сложная для меня магия. Сейчас вообще не могу.
— Из-за меток?
— У нее дебильное чувства юмора, — Арман прикоснулась незанятой рукой к солнечному сплетению. — Ей нравится обламывать меня со светлыми намерениями. Она либо вовсе не дает мне ничего делать, либо извращает магию. Если бы я захотела кого-то утопить, она позволила бы создать целый фонтан, думаю.
— Странно, что ты никогда не пыталась, — беззлобно поддел Лекс.
— Очень смешно, — фыркнула Арман.
— Лечение?
— Светлое нет. Если я попытаюсь кого-то бескорыстно вылечить, я его добью. В лучшем случае без мучений. С темным лечением я до получения меток не сталкивалась, — равнодушно ответила она, не дрогнув ни на одном слове. — Ты?
— Я никогда не был фанатом светлой магии, — покачал головой Лекс. — Так что элементарные навыки — мой максимум.
За все годы своего существования он успел освоить темную магию практически в совершенстве, но в вопросах созидательной так и не ушел дальше способностей ребенка. Существовали какие-то вещи, которые ему покорились, потому что он старался в силу интереса, но в целом он предпочитал боевую магию. Почти всегда.
После конца света его навыки стали очень полезными, однако невозможность что-то материализовать из пустоты сделала их жизнь гораздо тяжелее, чем та была бы, умей хоть один из них создавать воду, например. Но, к сожалению, среди их группы не оказалось ни одного настолько сильного светлого мага. Самым талантливым из всех считался, естественно, Майлз, но он всегда больше всего увлекался лечением. Он мог вытащить волшебника из практически любого критического состояния, но, к сожалению, умениями воссоздавать необходимые обыденные средства выживания никто из них так и не овладел.
Впрочем, это все равно, скорее всего, не пригодилось бы. Использование сильной магии всегда шло рука об руку с риском. Когда они перемещались своей небольшой группой, они не прибегали к волшебству, если только не возникала критическая необходимость. Сейчас, когда Арман донесла до них информацию о том, на какой уровень магии амоки не реагируют, пока не оказываются на слишком близком расстоянии, они позволяли себе простейшие намерения. Но, даже если бы кто-то из них мог создавать воду, ни один из них не подверг бы остальных такому риску, пока удается спастись от обезвоживания за счет встречающихся на пути источников, к грязи которых они успели привыкнуть.
Только Арман не использовала магию вообще, за исключением двух намерений: поддерживающего цвет ее волос и иллюзию, которую, судя по его ощущениям, она никогда с себя не снимала. Лекс пару раз хотел спросить почему, но его всегда отвлекало что-то более важное.
— Повезло, что никогда не увлекался, — тихо пробормотала Арман. — Разочаровываться в себе после утраты возможности делать что-то красивое неприятно.
Лекс удивленно вскинул брови, наблюдая за тем, как она легко покачивает головой, покусывая нижнюю губу. Арман редко произносила что-то подобное — личное, до костей откровенное — и каждый такой раз он срывался на мысленный вопрос: «Как она живет со всем этим?»
Раньше он считал, что то, что она умудрилась прожить с метками на протяжении трех лет, — благо. Но в последнее время он все чаще задумывался о том, насколько это тяжело, и о том, что, возможно, сама Арман предпочла бы такой жизни смерть.
Ее дневник подтверждал эту мысль. Чем дальше Лекс продвигался по страницам ее судьбы, тем сильнее вникал в пережитую боль. По ее словам хорошо отслеживалось то, как она постепенно теряла себя, не в силах смириться с тем, в кого превращается. На потрепанных страницах он впервые увидел кого-то другого, а не знакомую ему обозленную суку.
Теперь он различал три ипостаси Арман.
Та, которую он знал четыре года назад, была чокнутой. Тогда она его ненавидела и делала все, чтобы он никогда об этом не забывал. Что скрывалось за этой маской, он не имел ни малейшего понятия и теперь уже никогда не узнает.
Вторая, которую содержали в Склепе, была разумным человеком. Сострадающим и страдающим.
Та Арман, которая находилась рядом сейчас, чувствовалась чем-то промежуточным. Она все еще отличалась условной адекватностью, но временами ей удавалось вывести его из себя, заставив перетирать сжатые зубы в крошку и вспоминать то, как они ссорились когда-то.